Театральная рецензия в провинциальной прессе – жанр умирающий. Режиссеру надо очень крепко начудить с экспериментами на сцене, например, сменить известному персонажу сексуальную ориентацию (на худой конец изобразить на сцене половой акт), чтобы критики местного разлива достигли такого градуса кипения, чтобы рискнуть замахнуться на святое. В классических же постановках максимум, что дозволяется журналистам, – легкое (нет, легчайшее!) сомнение в режиссерской трактовке пьесы. Сказать, что режиссер вторичен, актеры играют плохо, а сценография убога (а такое, увы, в провинциальных театрах бывает), все равно что пукнуть в церкви. Попахивает кощунством. Кто хочет анафему на свою голову? Никто не хочет. Поэтому, если верить местной прессе, театральная жизнь в любом условном Мусо­хранске бьет ключом, а каждая вторая премьера гениальна, притом что первая талантлива или по меньшей мере неординарна. Разумеется, так было не всегда.

Драма на дровах

Полтора века назад в Томске еще не было университета, а театр располагался в дощатом помещении, напоминающем то ли сарай, то ли конюшню.

Вот каким увидел театр основатель первого университета в Сибири профессор Флоринский, посетивший один спектакль по приглашению городского головы Цибульского: «… стоит не то обширный сарай, не то деревянный барак, крытый полусгнившим тесом, – это, оказывается, городской театр. Безобразнее этой хоромины трудно что-либо представить. Все эти постройки городская Дума предполагает в нынешнем или будущем году продать на слом как отжившие свой век и более ни на что не годные, как на дрова». Так вскоре и случилось.

Но в сарае ли, в казармах ли, но театр был, и критика в будущих Сибирских Афинах была! Причем весьма жесткая и нелицеприятная. Позволь современный журналист хоть одну десятую того, что было в порядке вещей для передовой прессы того времени, его бы публично распяли, закидали гнилыми помидорами и на порог оболганного театра больше бы не пустили. Ни-ко-гда. Ну то есть лет на 20–30. По сути, до конца активной профессиональной деятельности.

И это притом что томичи свой театр любили. Хотя что значит «свой»: вплоть до 80-х годов позапрошлого века даже постоянной труппы в административном центре огромной губернии не было. Тогда же появилось и первое независимое печатное издание: «Сибирская газета» выходила в Томске с 1881 по 1888 год еженедельно, а с 1888 года – два раза в неделю. По мнению историков, это было одно из лучших провинциальных изданий своего времени.

Основателем первой частной газеты Западной Сибири был известный сибирский просветитель Петр Макушин. С «Сибирской газетой» сотрудничали многие политические ссыльные (в основном народнического направления), а также представители местной сибирской интеллигенции.

Осенью 1877 года томский театр снял антрепренер Новиков, установивший контакты с любителями и предоставлявший арендуемый им театр для устройства любительских спектаклей. Так, 11 сентября 1877 года любители устроили спектакль для семей чинов запаса, призванных на военную службу. В связи с этим «Томские губернские ведомости» писали: «Антрепренер г-н Новиков отдал здание театра на воскресный вечер. Артисты: Н. И. Григорьев взял на себя обязанности суфлера, П. А. Рахманов – гримера, причем пожертвовал весь материал для гримировки, и К. П. Славянов – обязанности сценариуса…»

На чужом горбу…

Репертуар труппы Новикова включал драмы и комедии Островского и Сухово-Кобылина, заслужившие одобрения зрителей и печати. Пробовали свои силы и местные самородки. Большой резонанс имела история с «пиесой» актера Горбунова, красочно описанная в одном из первых номеров «Сибирской газеты»: «Из актеров томской труппы господин Горбунов написал комедию, наполненную, по слухам, прозрачными намеками на лиц, известных в городе, и, как говорят, рассчитанной на то, что в Томске обыватель раскошелится на лишний рубль, чтобы увидеть на сцене знакомых ему людей. Петербургская цензура ничего невозможного в комедии не увидела, и вот огромная афиша возвестила городу, что 17 февраля состоится бенефис нового драматурга, в котором будут воочию изображены знакомые всё лица. Билеты на этом представлении разбирались нарасхват, причем с переплатой их обычной стоимости, и к семи с половиной часу вечера театр наполнился снизу доверху в трепетном ожидании поднятия рокового занавеса. Но, увы, занавес поднялся, вышел господин Горбунов и объявил: по внезапной болезни госпожи Иконниковой спектакль отменяется и деньги за место возвращаются обратно. Предчувствуя беду, бенефициант предложил публике через врачей удостовериться в действительном нездоровье названной актрисы (…) Слова Горбунова были покрыты шиканьем и свистом, раздались крики «Надо было объявить раньше!», «Мы лошадей отпустили!» и так далее.

Мы вышли из театра в числе первых около девяти вечера, а, по слухам, полицмейстер оставался в театре до часу ночи, выдавая обратно деньги за билеты. На другой день пьеса была запрещена к представлению губернатором во избежание дальнейших скандалов. Так кончился бенефис Горбунова в зале театра, но городская молва заканчивает его иначе. Говорят о том, что пьеса продана лицу, выведенному в ней под прозрачным псевдонимом. Утверждают, что Горбунов сделал выгодную аферу, отказавшись от представления. Если это так, то публика, жаждущая скандала, невольно содействовала публичному шантажу – вымогательству. То же обвинение падает на всю нашу театральную труппу Горбунова: актеры не могли не знать истинных намерений последнего. Г-же Иконниковой не следовало бы своею болезнью прикрывать позорное поведение автора пьесы. Горбунову после его шантажа запрещено являться на томских театральных подмостках, и он уезжает отсюда. Скатертью дорога».

Гм, по нынешним временам не миновать бы газете иска о защите чести и достоинства! И не только за эту заметку… Но до Сибири новые веяния (земские суды, адвокаты, присяжные поверенные и прочие либеральные штучки) доходили медленно…

Бенефис на бис

Сезоны 1880–1882 годов связаны с именем актрисы Авраховой, взявшей псевдоним Никольская. Она талантливо исполняла роли комических старух, поэтому была любима зрителями. Но не… журналистами.

Вот что писала «Сибирская газета» о ней в 1881-м: «Трудно составить свой бенефис более неудачно, чем это сделала г-жа Никольская. Новая пьеса г-на Соловьёва прославилась плохо донельзя. И заранее можно было предвидеть, что сбора она не сделает. Петербургские и московские газеты единогласно свидетельствовали: отделившись от Островского, Соловьев написал не комедию, а глупые водевили, не способные заинтересовать самого невзыскательного зрителя, она провалилась на обоих столичных сценах, и не было никакого резона преподносить ее томской публике, и без того замученной репертуаром настоящего сезона. Нелепая завязка, медленное развитие действия, «бабушкины» морали, длинный режущий ухо язык, присыпанный самыми пошлыми остротами, – вот внешняя характеристика пьесы. Исполнение было неровно и неуверенно, вполне хорошо играли только г-жа Великанова и г-н Садовский. Бенефициантка сумела очень типично загримироваться, но голос выдавал летА, и эта иллюзия пропадала. Г-н Иконников совсем не знал роли и все свои сцены провел около суфлерской будки. Г-жа Сафронова играла ощупью: видимо, совсем не заботилась об отделке своей роли».

Между тем, по заключению современников, Никольская-Аврахова имела «первую, действительно хорошую» труппу. В состав ее входили: сама Никольская, Стрельская, Сафронова, Иконникова, Тихомиров (в дальнейшем артист петербургского Малого театра), Великанов, Иконников и другие.

Но нет пророка в своем Отечестве! Провинциальные актеры, тем более из такой глухой провинции, как Томск, нечасто попадали на столичную сцену, так что вряд ли они были так бездарны, как следует из отчета корреспондента «Сибирской газеты»: «Нам не удалось попасть на бенефис Тихомирова к началу спектакля. И потому мы не можем сказать, как прошли два первые акта известной комедии Сухово-Кобылина, составляющей главную пьесу бенефиса. Третий акт прошел бы хорошо, если бы Расплюева играл не бенефициант, испортивший всю сцену с Муромским. Смотря на г-на Тихомирова, Муромский представлялся идиотом, которого морочит грубый проходимец, даже не старающийся прикрыть свою задачу провести жертву поползновений Кречинского. Полное непонимание роли и шутовской шарж отличали игру бенефицианта в последнем действии».

Впрочем, к коллегам бедняги бенефицианта г-н критик более снисходителен. Так, «г-н Великанов был хорош в Кречинском и, по общим отзывам, вывез на себе всю пьесу. Не дурен, говорят, был и любитель Ушаков».

Но есть у нашего коллеги и еще один «любимчик», по которому он проезжается не в одном своем опусе. Это дирижер театрального оркестра. Трудно сказать, был он и вправду так ужасен или журналист недолюбливал евреев, но Маламет в его обзорах выглядит просто чудовищем.

Итак, «в пятницу шло во второй раз «Материнское благословение», и, несмотря на мелодраматическую фабулу пьесы, она смотрелась с удовольствием благодаря удачному исполнению большинства ролей. Г-жа Стрельская отлично сыграла главную роль Марии, и если некоторые номера не вышли как следует, то этим публика и артистка обязаны исключительно невозможному оркестру, дирижер которого, очевидно, не имеет никакого понятия о том, как нужно аккомпанировать. Невежество г-на Маломета доходило до того, что он на весь театр отбивает ногами такт и мешает публике слушать пение, а артистку путает ежеминутно. Петь под такую двойную музыку – просто подвиг, а слушать ее – пытка!»

Критик отмечает: «… роли отца и матери, а также простодушного Пьеро были очень хорошо исполнены г-жой Великановой и г-ном Иконниковым». Но как же без любимого козла отпущения! «К сожалению, г-н Тихомиров опять испортил всю обедню и перенес нас в масленичный балаган, где как нельзя более были бы уместны все те коленца, которыми этот господин, на этот раз тщетно, силился вызвать праздничный аплодисмент. Надо не иметь ни признака артистического чутья, чтобы так самодовольно опошлить каждое сказанное слово, каждый сделанный жест. А пение? Но о нем лучше уж умолчать!»

Тем не менее Авраховой все же удалось без перерывов провести зимний сезон 1881/82 года, начав его 2 августа и закончив 7 февраля. До нее этого не мог сделать ни один антрепренер. Однако, несмотря на появление сложившейся труппы, старый томский театр доживал свои последние дни.

Просвещая, поучать

И все же томские рецензенты – изрядные зануды. Придерживаясь прогрессивных взглядов, они убеждены: искусство обязано служить обществу! А потому журналист весьма низко оценивает спектакли, не претендующие на «дум высокое стремленье». Г-жа Никольская и г-н Маламет (!) «получили свои сборы – и благо им. Для публики же оба спектакля имеют столько же значения, сколько прошлогодний снег: они не смогли дать ей ровно ничего ни со стороны развития вкуса, ни со стороны развития добрых общественных отношений».

Ну то есть за минувшие полтора столетия убеждения значительной части публики не слишком изменились. Она по-прежнему считает, что искусство в целом и театр частности должны… неважно что. Главное – ДОЛЖНЫ. И только разложенцы-модернисты считают, что искусство вообще никому ничего не должно. Их за это периодически секут. В том числе в рецензиях. Но об этом мы уже упоминали. А сейчас вернемся в наш XIX век. Итак, по мнению критиков 1880-х годов, назначение театра – развивать и просвещать. Впрочем, они (слава богу!) не отрицают и сугубо развлекательную функцию театрального искусства, в определенной степени противопоставляя его литературе. Ведь чтение, по мнению провинциального критика, это еще и труд. Театральное же представление, воздействуя сразу на два вида чувств (зрение и слух), при этом не требует от зрителя каких-либо усилий:

«Что касается «Воровки детей», поставленной г-ном Маламетом, то лучшая и единственная оценка этой ходульно-раздирательной чепухи состоит в совете поскорее забыть ее.

Г-н Бельский выбрал для своего бенефиса «Господ избирателей». Данная в разгар городских выборов, эта пятиактная комедия приобретала для томичей особую пикантность. Главное содержание пьесы составляет закулисная сторона выборов городского головы в одном из немаленьких наших провинциальных городов. Заправителем этих выборов является довольно сплоченная клика людей, преследующих каждый свои цели…» Дальше следует подробное перечисление этих целей, с точки зрения рецензента, одинаково низменных, хотя среди них и повышение таксы на мясо, и отчуждение городских и частных земель под полотно железной дороги. Ох, не по вине ли таких радетелей за общее благо Томск и оказался на обочине цивилизации, лишившись выхода на Транссиб? Не менее подробно наивный рецензент описывает происки местной Мессалины – коварной разведенной генеральши Половецкой… Оказывается, сибирские критики могут быть любезны, и еще как!

«Все главные действующие лица вышли типичны. О г-же Бельской мы должны сказать, что еще не видели ее в таком ударе: ни одного неверного жеста, ни одной неверной ноты! В этом моменте сказалась вся Половецкая: мы видели перед собой женщину, смеющуюся над старым дураком, поверившим ей, и трунящую над юностью Радеева… И при этом женщина эта почти не вызывает у нас отвращения – до того она очевидно умнее окружающих, до того много почти добродушного юмора в ее выходке…»

Не менее лестно автор отзывается о другой актрисе – молодой г-же Карской: «…все сериозные и сильные места сыграла прекрасно. У менее талантливой исполнительницы они вышли бы заурядно-ходульно или водевильно, но г-жа Карская, выразив вполне серьезную борьбу внутренне страдающей женщины, в то же время не переставала быть почти девочкой Аней, забавно вертящей письмо и рассматривающей его на свет!»

«Впрочем, – спохватывается рецензент, – главный интерес пьесы сосредоточен не на романтической интриге, а на общественной судьбе. Настоящим героем комедии… является нечто коллективное. Это клика, которая вертит обществом, а общество, невидимое со сцены, но чувствуемое, поз­воляет собой вертеть».

Уф! Определенно, с медом рецензент на этот раз явно перебрал. Хорошо, что хоть под конец добавил ложку дегтя: «Мы думаем, что все силы труппы позволили бы достигнуть многого, если бы у исполнителей было время отнестись к своим задачам как следует. Спектакли следуют так быстро один за другим, что артисты едва научаются следовать за суфлером». Вот тебе и выверенность каждого жеста…

Пять лет спустя

«Всего по 1 января 1887 года этот сезон дал нам 57 спектак­лей, причем преобладал драматический материал – всего 15 комедий», – пишет все та же, но уже совсем другая «Сибирская газета» в предпоследний год своего существования. Издание стало куда серьезней, появилась глубокая аналитика, краеведческие статьи, нет уже прежнего задора и юношеского шапкозакидательства.

Постройка в Томске частным лицом каменного театра («королёвский театр»), пишет журналист, «и антреприза солидно-денежного человека выдвигает томское театральное дело более других на передний план и заставляет нас кинуть беглый взгляд на текущий театральный сезон».

Как подсчитал рецензент, из всех постановок 39 – драмы. «Итак, комизм был представлен втрое слабее драматизма, о чем, конечно, приходится пожалеть, как потому, что эта сторона человеческого духа имеет самых блестящих представителей в нашей и во всех остальных литературах, так и потому, что влияние разумного и задушевного смеха на зрителя всегда благотворно».

«Гоголь с его мелкими отрывками и «Женитьбой» совершенно забыты, как и «Тартюф». Отсутствие актера вроде г-на Тихомирова (вспомнили! – Прим. авт.) давало о себе сильно чувствовать невозможностью поставить «Горе от ума», «Свадьбу Кречинского», «Бедность не порок». Что имеем – не храним…

Впрочем, обозреватель отмечает и значительное место, отведенное в репертуаре французской мелодраме и «разного рода театральной стряпне в духе «Лиходейки-мачехи», но тем не менее рядом с этими поделками массу зрителей привлекал Шекспир («Отелло» и «Укрощение строптивой»), Шиллер («Мария Стюарт») и надежда слышать музыку («Аскольдова могила» и «Галька»).

Да, это уже совсем другая газета и совершенно другой театр.

Автор: Марина Веревкина

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

+ 60 = 61