06.04.2018

Режиссер из Санкт-Петербурга называет себя проходимцем

Статей на сайте: 16443

Томская драма готовится порадовать зрителей очередной премьерой. 18 и 19 апреля зрители увидят спектакль «Паразиты» в постановке Олега Молитвина. Между утренней и вечерней репетициями молодой петербургский режиссер заглянул в редакцию «ТН» на чашку чая и поговорить о грядущей премьере, своем спринтерском забеге и не только.

 

 

Справка «ТН»

Олег Молитвин родился в Санкт-Петербурге в семье архитекторов. С детства занимался рисованием, после школы поступил в Ленинградский государственный университет имени А.С. Пушкина на отделение «Дизайн среды». Второе образование, режиссерское, получил в Санкт-Петербургской государственной академии театрального искусства (мастерская Анатолия Праудина). Окончил магистратуру при Александринском театре, курс Валерия Фокина и Андрея Могучего.

Ставил спектакли в театрах Пскова, Ижевска, Омска, Ульяновска, Гомеля, Архангельска, Стерлитамака, Санкт-Петербурга. Среди постановок – «Божьи коровки возвращаются на землю» Василия Сигарева, «Скупой» Мольера, «Безумный день, или Женитьба Фигаро» Бомарше, «Прощание в июне» Александра Вампилова, «Ромео и Джульетта» Шекспира, «Дракон» Шварца.

Отмечался наградами различных режиссерских фестивалей и лабораторий.

 

…а впереди – тупик

– Олег, многие отмечают, что Томск и Санкт-Петербург очень похожи. Интересно было бы услышать мнение коренного петербуржца.

– Какая-то схожесть действительно есть. При этом чувствуется, что Томск – старше, степеннее Петербурга. Прежде всего благодаря архитектуре. Питер тоже взрослый и мудрый город. Но его атмосферность нарушают поселившиеся в центре города многоэтажки и другие современные постройки. Я очень люблю Санкт-Петербург, но не могу не признать, что это довольно напряженный, хмурый, даже депрессивный город. Живя в Томске, постоянно получаешь витамин D: сколько я здесь нахожусь, практически каждый день светит солнце. Ну и большое количество молодежи создает особое настроение.

 

«Я против театра на потребу публике. Но не против легких жанров. Сам я не поклонник такой драматургии. Но признаю: без комедий, в том числе самых незамысловатых, репертуар современного театра представить сложно.

 

Томск – второй сибирский город, с которым я познакомился. До этого был Омск, где несколько лет назад проходила лаборатория молодой режиссуры «Внеклассные чтения» и где впоследствии я поставил два спектак­ля. С каждым разом я все больше влюбляюсь в Сибирь. Здесь потрясающие люди и позитивная творческая атмосфера. У нас есть города, где в воздухе витает обида: мы, дескать, провинция, забытая и заброшенная, и нет у нас возможностей для полноценного творческого процесса. Сибирь, что приятно, ощущает себя в этом смысле самодостаточной. Живет без оглядки на столицу и с азартом берется за самые смелые проекты.

 

– У пьесы «Паразиты» репутация черной комедии, предлагающей не самый приятный разговор о не самых приятных сторонах нашей жизни. Не страшно выходить с такой пьесой на консервативную томскую публику?

– Чтобы чувствовать публику, нужно дышать с ней одним воздухом. Приезжая на постановку, я проникаюсь атмосферой города, подмечаю, чем он живет, общаюсь с людьми. Это неизбежно влияет на то, что происходит на репетициях. Корректирует первоначальный замысел, хочу я этого или нет. Потому что спектакль должен быть про зрителей и для зрителей.

Что касается консервативности публики, то наш спектакль будет идти не на большой зал, а в сценической коробке. Такой формат дает нам с артистами некоторую свободу и право заниматься творческим поиском без мысли о том, что эта камерная постановка должна понравиться решительно всем.

 

«В театральные приметы не верю. Если падает пьеса (а происходит это часто), никогда на нее не сажусь. Хотя знаю, что некоторые коллеги-режиссеры садятся. Суеверных страхов по поводу произведений Гоголя и булгаковского «Мастера и Маргариты» у меня тоже нет. Возможно, мистика имеет место быть. Но, если когда-нибудь надумаю их ставить, это будет последнее, о чем я стану думать и переживать.

 

Лично мне пьеса Майенбурга не кажется такой уж черной. При всей сгущающейся мрачности происходящих событий там есть некое возвышение над ситуацией, как бы взгляд сверху. Разговор человека с самим собой, поиск личной правды.

 

– В анонсе говорится, что спектакль – про страх одиночества. Это, на ваш взгляд, главная болезнь нашего времени?

– Скорее, ее производная. Болезнь другая – потеря человеком смысла существования и его мучительный поиск. Вот только проходит этот поиск чаще всего в плоскости «счастье есть удовольствие для себя». Поэтому и вектор энергии у всех персонажей пьесы один: «что бы такое сделать, чтобы мне, любимому, было хорошо». И вот тут начинаются проблемы. Потому что жизнь не для другого, а за счет другого – дорога, которая рано или поздно приводит в тупик. Отсюда и одиночество, и скука.

Настораживает, что это явление приобретает угрожающий размах. Сужу даже по своему окружению. В последнее время все чаще слышу от знакомых рассказы про какую-то хандру, депрессии. Казалось бы, ты молод, здоров, не испытываешь особых материальных проблем – живи и радуйся! Но все равно нет ощущения внутреннего равновесия. Мы живем в эпоху если не духовного вакуума, то уж точно потери жизненных ориентиров. Загляните в Интернет: там куча тематических статей из серии «10 пунктов, как правильно жить, чтобы не мучиться за бесцельно потраченные годы», «Семь способов обрести душевную гармонию», «Пять рецептов счастливой жизни»… Об этой утрате и поиске себя я и хочу говорить со зрителями.

 

Когда педагогика не в помощь

– Какие впечатления у вас оставило знакомство со спектаклями и коллективом томской драмы?

– Мне показалось, что в театре хороший творческий климат, а у труппы – мощный потенциал. Есть ощущение, что с этой командой можно нырять в разножанровые и разноплановые проекты. Должен признаться, что я – вредный зритель. Мне редко нравятся спектакли целиком и полностью, чаще отдельные моменты, сцены, находки. Притом что сам я занимаюсь театром и хочу, чтобы то, что я делаю, принималось зрителями, нравилось им. И мне самому прежде всего. Такой вот парадокс (улыбается).

 

– Вы своей работой часто остаетесь довольны?

– Сразу вспоминаются слова известного современного драматурга Ивана Вырыпаева. После каждой новой пьесы он говорит: «Это лучшее из того, что я написал!» У меня примерно такая же история: премьерный спектакль кажется самым удачным из всех, что я ставил прежде. Но проходит время, и случается, что та же постановка видится мне наивной, не доведенной до ума, недоработанной. Я допускаю, что, возможно, это неплохой спектакль и какому-то зрителю он нужен. Но, если бы я сейчас взялся за тот же материал, это была бы совсем другая история.

 

– Когда ставите спектакль, вам важно, чтобы артисты вас любили?

– Хочется ответить, что для плодотворного творческого процесса это не главное. Но себя не обманешь: конечно, это важно. Ведь режиссура предполагает воздействие на разных уровнях. Не только на зрителя, но и на постановочную команду. Хочется заразить артиста своей идеей. Чтобы он поверил тебе и пошел за тобой. И поступал так или иначе в предлагаемых обстоятельствах не потому, что «этот товарищ так сказал играть», а потому, что у нас общее видение данной истории.

Не всегда получается настроить актеров на свою волну. Бывало, что я снимал артистов с главных ролей за несколько дней до премьеры. Но не потому, что они меня не любили или я не любил их. Человеческими симпатиями и антипатиями я в творческом процессе не руководствуюсь. На кону была судьба спектакля. Мы же хотим получить на выходе качественную постановку, за которую театру и тем, кто над ней работал, будет не стыдно. Если я понимаю, что для этого нужно кого-то заменить в спектакле, то так и делаю. Такое решение дается нелегко. Но мы же работаем для того, чтобы делать хороший «культурный продукт», как принято сейчас говорить. Это главное.

 

«Я уже много лет пытаюсь подружиться с Островским. Пока не получается. Возможно, я еще просто не дорос в свои 30 лет до постановки пьес Александра Николаевича.

«Мне нравится театральная формула «Поучая, развлекай». Причем первое слово должно быть написано маленькими буквами, второе – крупными. Имею в виду развлечение в самом хорошем смысле. Человеку должно быть классно в театре, даже если он там плачет. При этом хорошо, если спектакль подтолкнет его к какому-то переосмыслению. Вот моя сверхзадача как режиссера.

 

– У вас, как у молодого режиссера, не бывает проблем во взаимопонимании с артистами старшего поколения?

– Наоборот. Обычно с ними легче и комфортнее, чем с молодежью. Заслуженные и народные артисты подходят к работе более трепетно. У них обостренное чувство ответственности за то, что они делают на сцене. Отсюда сомнения по поводу своей роли. Как результат: азартный репетиционный процесс и творческий поиск. Хотя, конечно, бывают исключения. Самый сложный вариант – молодежь, с которой приходится заниматься театральной педагогикой. Но еще хуже, когда педагогикой приходится заниматься с возрастными артистами.

 

И ветер в лицо

– Вы едва не стали дизайнером. Почему вдруг сделали финт и подались в режиссеры?

– Меня больше интересует другой вопрос: зачем я изначально пошел не туда. Сколько себя помню, всегда рисовал. Наверное, это наследственное: все-таки я из семьи архитекторов. После школы поступил в Ленинградский государственный университет имени Пушкина на отделение «Дизайн среды». А на втором курсе заболел театром. Играл в студенческом театре и одновременно в народном театре города Пушкина. За три года театр окончательно вытеснил из моей головы все прочие интересы. И я поступил в театральную академию на Моховой.

Понимал ли я, что рискую, выбирая режиссерскую профессию, где многое зависит от случая? Конечно. Но я шел в театральное, потому что не мог не идти. Так же, как и сотни ребят, ежегодно штурмующих театральные вузы. При этом всех нас педагоги и старшекурсники честно предупреждали: «Все не так сказочно, как рисует вам воображение. Поступить – непросто, учиться – трудно, счастливо реализоваться в профессии – почти нереально». Но желание заниматься театром в тот момент сильнее здравого смысла. Я готов был работать в самом маленьком и малоизвестном театрике, лишь бы быть в профессии.

 

«Театр – это ответственность. Постановка детских спектаклей – ответственность вдвойне. Режиссер должен осознавать: те мысли и идеи, с которыми он выходит к зрителям, могут повлиять на их восприятие действительности и понимание, что такое хорошо и что такое плохо. Хотя… может и не повлиять…

 

Кстати, навыки пространственного мышления и композиции, приобретенные за годы учебы на дизайнера, пригодились в режиссуре. Постановщик должен видеть картинку (она же – будущий спектакль) целиком.

 

– В одном из недавних интервью Евгений Князев, ректор Театрального института имени Бориса Щукина, много говорил об инфантильности современной молодежи. Вы никогда не пытались для себя ответить на вопрос: почему поколение 30-летних, к которому относитесь и вы, получилось таким, каким получилось?

– Этот вопрос я задаю себе постоянно. Не буду говорить за прекрасную половину человечества, но по поводу такого отношения к жизни молодых людей у меня есть частная версия. Мне кажется, это явление берет начало с послевоенных времен, когда на фронтах Великой Отечественной войны погибло огромное количество солдат. Мужчин, парней осталось мало, и женщины их берегли. И до сих пор продолжают беречь – генетическую память никто не отменял. Чем дальше, тем больше. Иногда до фанатизма. В итоге мальчики, которых воспитывают в тепличных условиях, долго не хотят взрослеть и брать на себя ответственность за собственную жизнь и за тех, кто рядом.

Эта трансформация мужского мировосприятия прослеживается и в драматургии. В пьесах Вампилова, например, всем героям до 30 лет. Это люди, родившиеся до войны, и представить сегодня, что Зилова будет играть молодой артист, невозможно. Главный герой «Утиной охоты» мучительно пытается разобраться в себе самом и в окружающем его мире. У него, если хотите, кризис. Пусть и не среднего возраста (рановато еще), но тоже достаточно серьезный. Редкий 30-летний актер сегодня справится с ролью Зилова. Он еще не задается вопросами, которые мучают вампиловского героя. Потому что это проблемы зрелого, многое повидавшего человека. Собственно, так оно и есть: к четвертому десятку человек должен подходить с багажом жизненного опыта. А нам кажется, что только сейчас взрослая жизнь начинается.

 

 – Многие деятели культуры отмечают, что сегодня наступает время молодых. У вас есть ощущение, что все дороги для вас открыты?

– У меня ощущение, что все дороги заметены, и нужно прокладывать свой путь сквозь преграды, помехи и ветер в лицо. На мой субъективный взгляд, так всегда было и так всегда будет. Может, конечно, у кого-то из коллег все идет как по маслу. Но я точно не из их числа. Во всяком случае пока.

 

«Тогда театр становится попкорном»

– Один ваш молодой коллега недавно заявил: «Люди устали от классического театра». Согласны с такой позицией?

– Я не знаю, как это – «устать от классического театра». По-моему, устать можно только от плохого театра. Или от скучного. Мне не близка реализация классических произведений в историческом реконструировании, когда, например, Шекспир ставится в декорациях, костюмах и, если так можно выразиться, нравах XVI века. Но это дело вкуса. И это вовсе не значит, что данный спектакль плохой и несовременный. Тут дело в каждой конкретной постановке, а не в том, какой текст положен в основу спектак­ля – классический или нет.

 

«К тому, что сегодня спектакли, книги, концерты, выставки стали называть культурным продуктом, отношусь ровно. Если речь идет о классном спектакле с блестящими актерскими работами, да как угодно называйте. Главное, чтобы это была качественная работа, за которую не стыдно.

 

– До каких пределов, на ваш взгляд, допустимы эксперименты на сцене?

– Здесь, скорее, вопрос о том, действительно ли тебе в данном конкретном спектакле нужны смелые визуальные или вербальные решения. Если ты затеваешь их ради того, чтобы удивить публику, то зря стараешься. Сегодня сложно кого-то чем-то удивить. Да и прошли те времена, когда режиссеры соревновались в мастерстве эпатажа. Не интересно это уже никому, наелись.

Лично я в таких случаях ориентируюсь на собственное ощущение границ дозволенного. И слушаю свой внутренний голос: действительно ли эта сцена, деталь, музыка будут здесь уместны? Если шокирующий ход работает на общую идею спектакля, почему бы и нет. В противном случае лучше от экстремальной затеи отказаться. Мне важно, чтобы зритель погружался в замысел спектакля, а не отвлекался на мои эпатажные находки.

 

– Время от времени возникает такая тема: если государство финансирует театр, то оно имеет право вмешиваться в творческий процесс. Как вам такая перспектива?

– Не согласен категорически. Если вы поставили человека во главе театра, стало быть, ему доверяете. Зачем же тогда указываете, что и как ему делать? Когда такие ситуации возникают, к ним нужно относиться как к вызову. Для тебя ужесточают правила игры, вводят систему запретов, но ты, как художник, не можешь сдаваться. Театр в своем лучшем проявлении должен чувствовать пульсацию сегодняшнего дня. Не бояться говорить об острых проблемах и ставить самые неудобные и неприятные вопросы. Если театр будет приглаженный, воздушный и комфортный для всех, он теряет свой смысл и становится попкорном.

 

«Ломать публику нет смысла. Это не самый действенный способ ее воспитания. Но и полностью подстраиваться под зрителей тоже нельзя. Публику надо иметь в виду. Надо к ней прислушиваться, стараться ее понять. И каждый раз находить пути взаимодействия с конкретным зрителем в конкретном театре и в конкретном городе.

 

– Сегодня на экран выходят одна за другой патриотические картины о летчиках, спортсменах, космонавтах. Какого героя не хватает на театральной сцене?

– Сложный вопрос… Сейчас очень зыбкое время. Оттого и существование наше неопределенное, безыдейное, пассивное. Лишь бы было комфортно. Поэтому и с героями проблемы. Не потому что их нет или они не нужны. Всегда есть те, кто достоин публикаций о них, телевизионных передач, фильмов. Просто информации вокруг нас очень много. И в этом перенасыщенном новостном поле сложно вычленить образ героя нашего времени, сегодняшнего дня. Можно смело констатировать: Данила Багров из криминальных драм «Брат» и «Брат-2» – типичный представитель 1990-х годов. Про наше время подобного не скажешь. Слишком стремительно меняется жизнь вокруг нас. И мы вслед за ней. Образ героя, соответственно, тоже.

 

– Вы не связываете себя официальными узами ни с каким театром. Это принципиальная позиция?

– На сегодняшний день я – режиссер-проходимец, работаю по приглашению. Посотрудничал с театром несколько месяцев, выпустил премьеру и уехал на другой край страны. Своя прелесть в такой жизни есть. Но это – спринтерский забег. Хочется уже сойти с коротких дистанций и выйти с каким-то театром на более продолжительные отношения. Готов ли я к этому? Честно скажу, не знаю. Но внутренняя потребность перейти в стайеры с недавнего времени появилась.

 

– Какой ваш самый большой страх в профессии и в жизни?

– Профессиональный страх банальный. У любого творческого человека есть ощущение, что он живет, только пока востребован. Периодически прилетает пугающая мысль: чем я буду заниматься, если когда-нибудь театр по какой-то причине исчезнет из моей жизни. Всегда можно, конечно, пойти таксовать или встать за барную стойку… Но будет ли это приносить мне такое же удовольствие, как театр? Чего я больше всего боюсь в жизни… Этот страх связан не со мной, а с моими близкими. Но мне не хотелось бы говорить на данную тему. Это личное.

 

«Я ничего не имею против фанатиков от театра. Если этот режиссер или актер делает на сцене что-то такое, что очаровывает, поражает, цепляет меня за живое, пусть он будет хоть трижды фанатиком. Судить нужно по результату, а не по характеру и пристрастиям художника.

 

Фото: Вероника Белецкая

RSS статьи.  Cсылка на статью: 
Теги: ,
Вы можете пропустить до конца и оставить ответ. Pinging в настоящее время не допускается.

Модератор сайта оставляет за собой право удалять высказывания, нарушающие правила корректного общения и ведения дискуссий..

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

56 − = 51