В следующем году исполнится 40 лет, как заслуженная артистка России Ольга Рябова служит в ТЮЗе. Недавно у актрисы появился первый моноспектакль, и роль Хильдур Бок принесла ей победу на томской «Маске». О ярких ролях и вдохновляющих режиссерах мы и поговорили.

– Ольга Николаевна, театр – это было решено еще в детстве?

– Мне всегда, еще с детского сада, нравилось выступать, быть на публике. В школе я участвовала в конкурсах чтецов, а в классе шестом мне захотелось в театральную студию. В то время недалеко от моего дома в клубе «Темп» как раз открылся драмкружок. Кстати, его вела Алевтина Буханченко. Она тогда училась в театральном и вела студию, куда взяла меня, я занималась там несколько лет. Ближе к выпускному поняла: хочу только в театральное училище! Правда, решила: если не поступлю, пойду в медицинский. У меня были друзья, учившиеся там, я даже иногда ходила с ними в анатомку. Помню, изучала стопу и не испытывала чувства страха или брезгливости. Мой друг-медик меня убеждал: «Ты прирожденный доктор, тебе надо быть доктором, куда ты идешь, в какие артистки! Лучше быть артисткой среди хирургов, чем хирургом среди артистов!» Но я с первой попытки поступила в театральное училище.

– В томский ТЮЗ вас пригласили вместе с мужем и коллегой Вячеславом Оствальдом?

– Да, мы тогда работали в новосибирском «Красном факеле». Перспективы получить квартиру не было, а у нас уже родился сын Рома, жить приходилось вместе с родителями. Аркадий Абакумов, один из режиссеров «Красного факела», в 1980 году принял театр в Томске. Он и позвал нас в ТЮЗ, обещал квартиру. Поехали, конечно, не только ради жилья. Здесь был ленинградский курс, молодой театр, новое дело. В Новосибирске тогда был не лучший момент – «Красный факел» остался без главного режиссера. Нам же хотелось играть – мы были молоды и амбициозны. За работой в ТЮЗ и ринулись.

– Каким вы нашли Томск и ТЮЗ?

– Помню, что ехали в Томск поездом… 14 часов. Такие были длинные стоянки. Но на платформе нас действительно ждали с ключами директор и его заместитель. В квартире, театральном общежитии нашего театра, тогда были только холодильник и диван с клопами. Зато в театре чувствовался дух студийности. Нас очень быстро приняла труппа. Уже через пару дней после приезда мы организовали праздник у нас в квартире, сняли дверь с петель и положили ее на две табуретки, создав импровизированный большой стол. За ним усаживалось человек до 30. Собирались иногда ночами, после репетиций и спектаклей. Еда была самая простая, но мы не могли наговориться. И песни пели, и что-то вспоминали, и читали вслух – была безграничная жажда общения. Ребята были безумно интересные – и Андрюша Краско, и Толя Насибулин, и Толя Мищенко… До сих пор отлично помню, каким Андрей Краско был озорным. С ленинградцами мы успели поработать, сразу же, мгновенно подружились. У нас у всех в театре были теплые отношения, и в профессиональном смысле мы помогали друг другу. Не было никакой зависти.

Тогда в ТЮЗе работало немало будущих звезд не только среди актеров?

– Были интересные личности. Художник Юрий Фатеев (он теперь живет в Риге) тогда возглавлял бутафорский цех. А Женя Ельчин (он потом уехал в Голливуд) был главным художником театра. Через пару лет в создании спектакля «Плуфт, или Сокровище капитана Штиля» участвовал Эмиль Капелюш, он работает в Мариинском театре и известен всей театральной России.

– О чем в 1980 году вели беседы?

– О спектаклях и планах. Нам обещали, что главным режиссером станет Феликс Григорьян. Часть ленинградских ребят в это поверили и собирались задержаться в Томске. Но в начале сезона нам представили Сергея Догадкина. С ним не все были готовы сотрудничать.

– В те годы ТЮЗ часто ездил на гастроли?

– Каждый год. Весной уже шло брожение крови в ожидании поездки… Мы были в Кургане, Йошкар-Оле, Улан-Удэ… В последние гастроли выехали на юг  в Краснодар и Джубгу, где нас заселили на побережье. Играли «Эй ты, здравствуй!», где мы с Геной Поляковым отдувались за всех. Еще возили «Аленький цветочек». Те гастроли запомнились мне обилием цветов, что нам дарили. Я охапками несла их в номер, они лежали в ванной, стояли в вазах и каких-то банках. Южные, красивые, яркие цветы! Когда мы приезжали в Улан-Удэ, то везли культовые для томской молодежи спектакли: «Играем в фанты», «Альпийскую балладу». В Томске учились местные ребята, они о нас рассказали, и был такой ажиотаж, что театр охраняла конная милиция! Люди высаживали стеклянные витрины, чтобы попасть на спектакль, – билетов не было!

– Что это были за спектакли?

– По современным текстам. Пьеса «Играем в фанты» у нас оказалась случайно. Я поехала в творческую командировку в Москву и в Союзе театральных деятелей в очереди для оформления документов разговорилась со своим соседом. Это был драматург Владимир Арро. Он курировал Николая Коляду, тогда еще начинающего автора, и предложил мне почитать его последнюю пьесу. Я проглотила ее за час. Приехала в Томск, рассказала о своих впечатлениях режиссеру Вене Сливкину. Он загорелся, пьесу нашли в Новосибирске, и Веня поставил спектакль, который мы очень любили. И репетировать его было интересно.

– На репетициях была хорошая атмосфера?

– У нас не было диктата со стороны режиссеров. Даже Григорьян, когда приезжал к нам на постановки в 1990-х, признавался: «Я изменился, больше не кричу на актеров, лучше их хвалить, чтобы они раскрылись, как цветы, и начали творить». Веня Сливкин верил в актеров. К таким же режиссерам относился и Олег Хейфец. Он сам был придумщиком, и артистам помогал вытащить из себя то, что нужно для спектакля. Уже в 2000-х нашим главным режиссером была Лариса Лелянова, потрясающая и как человек, и как режиссер. Я настороженно относилась к женской режиссуре, а Лариса была на 200% женщина, и при этом с мужскими мозгами, железной логикой. Как она придумывала свои удивительные спектакли, загадка. И говорила: «Все время боюсь, придет какой-нибудь умный критик, посмотрит мои спектакли и скажет: «Да она же ставить не умеет!» Гениальным была режиссером, но сомневающимся…

– Может, эти два качества связаны?

– Возможно. Мой любимый анекдот: пианист сидит и многократно нажимает на одну клавишу, а другой играет сложные мелодии. А на вопрос, почему такие разные подходы, первый отвечает: «Он еще ищет, а я уже нашел».

– Недавно было 80 лет со дня рождения Олега Афанасьева, человека, служившего в ТЮЗе и режиссером, и актером. Чем вам запомнилась работа с ним?

– Он пришел в ТЮЗ, когда начиналась перестройка, гласность, и театр вдруг зазвучал по-другому. Мы поняли: театр может быть трибуной, спектакли могут вести за собой. Он поставил «Дальше, дальше, дальше…» (версию событий 24 октября 1917 года), «Я к вам приду» (по Владимиру Маяковскому), и студенчество вернулось в театр. Это был откровенный, горячий разговор. Для меня Олег – человек, который жил между ангелом и бесом. И не скажешь, чего в нем было больше. Видимо, поровну. Иногда побеждали бесы, иногда – ангелы. У меня было ощущение, что ему тесно даже в его огромном теле. Ему было мало только театра, только стихов, которые он писал. Он постоянно что-то придумывал – сжигал энергию, разрывающую его изнутри.

Четыре «Маски»

– Свою первую «Маску» на томском фестивале вы получили за роль Раневской в «Вишневом саде»…

– Тогда был первый фестиваль (молодец Нина Маскина, что его придумала!), и у меня смешно получилось. Нам сказали, что надо прийти в драму на подведение итогов. Я немного опоздала, кралась за кулисами и вдруг слышу: «Ольга Рябова!» Вышла на сцену, мне вручили пакет, я подумала: может, они всем полагаются, шепотом спросила: «За что даете?» Мне говорят: «За Раневскую!»

– Каким был тот «Вишневый сад»?

– Незадолго до этой работы я родила Сабину, ей было года три, когда приехал Григорьян и начал репетировать. Мне тогда было 35 лет, а все обсуждали Раневскую Веры Васильевой, знали, что ей около 60. Я сказала: «Феликс Григорьевич, какая я в 35 лет Раневская?» Он спросил меня: «А сколько этой героине лет?» Мы высчитали, что ей как раз 35. Было безумно интересно работать. Григорьян приучил меня очень конкретно работать, не играть «вообще». Объяснял, что Раневская всегда жила сердцем, не рассуждала логически. Неудивительно, что вокруг нее собирались непрактичные люди, что Яша постоянно подворовывает. Сергей Хрупин был хорошим Лопахиным, Слава Оствальд играл Гаева, он у него получался большим ребенком. Герои были трепетными, ранимыми.

…Я вспоминаю тот спектакль… Это такая ностальгия, много сил, и физических, и духовных, было в него вложено. Это мне очень дорого, от него остался такой багаж, который будет греть и не даст мне смириться с приблизительностью существования на сцене.

– Следующие победы на «Масках» вам принесли «Игрок» Достоевского и «Музыка ночью» Тимура Насирова.

– Мне было сложно с «Игроком», я играла острохарактерную роль, постоянно сидела в инвалидном кресле. Но режиссер Владимир Злобин был очень терпеливым, ждал, пока я «проклюнусь». И вдруг пошло. Я такой кураж ловила! Тимур Насиров, режиссер «Музыки ночью», на репетициях создавал удивительную атмосферу, не давил никогда. Говорил мне восхищенно: «Какая мама!» (Я играю в «Музыке ночью» маму.) Григорьян говорил: «Режиссер актеру помогает выкопать русло реки, а какой водой его наполнить, это уже дело актеров». Тимур Насиров из тех, кто помогает «выкопать русло».

– Осенью в томском ТЮЗе была премьера нового спектакля Тимура Насирова – «Повести о Ходже Насреддине». Как вам эта работа? Вы – одна из героинь очень колоритного гарема…

– Тимур – настоящий придумщик, фантазер. Гарем – это его подарок нам, артисткам зрелого поколения ТЮЗа. Он нашел нам оправдание – гарем достался эмиру от старшего двоюродного брата, тот умер, и наследник обязан заботиться о немолодых женах. А они его строят, вечно чем-то недовольны. Сварливая баба и одна мужику мозг вынесет, у него же их пять! Для меня наш гарем – это возможность похулиганить.

– Павел Зобнин, режиссер моноспектакля «Подлинная история фрекен Хильдур Бок, ровесницы века», принесшего вам «Маску» в 2019 году, поражался, что уже на первую репетицию вы пришли, зная почти весь текст…

– До тех пор, пока я не пойму, о чем история, я не смогу выучить текст. Работа начиналась так: мы собрались с Пашей почитать пьесу. Потрясающая литература, красивый язык… «Но как это делать, я не знаю», – сказал Паша. Я согласилась, что не знаю, как это играть. Потом я возвращалась к пьесе, перечитывала, думала о ней, но понимание долго не приходило. А потом я поняла: она в первой части пьесы вспоминает много обид. Раз она приходит в студию, ей надо что-то высказать, рассказать подлинную историю. Раз эта история подлинная, значит, было много искаженных. Она хочет ее рассказать, уйти и умереть. У нее никого не осталось, ей не с кем поговорить, нет сил и смысла жить. Когда мы с Пашей это поняли, то решили: она из небытия через воспоминания выкарабкивается к бытию и обретает силы жить. Когда пришел этот ход, то я разделила историю по фрагментам, и внутренние переходы сложились.

– «Подлинная история…» – ваш первый моноспектакль. Это глобально отличается от постановок, где на сцене не один человек?

– Абсолютно. В обычных спектаклях есть партнеры, я с ними общаюсь, в некоторых постановках можно обращаться к зрителям. У фрекен Бок только вымышленный персонаж за стеклом, она говорит сама с собой. Это самое сложное. Она обретает силу только от собственных воспоминаний. Моноспектакль – очень хорошая школа, каждому актеру желаю ее пройти. И там совершенно нет времени думать, скучает зритель или нет, как его развеселить… Не должно быть таких мыслей, надо вовлечь зал в свою историю.

Томск не отпускает

– В чем секрет семейности ТЮЗа?

– Не знаю, есть ли определенный секрет. Мы приехали в Томск ради квартиры, нас ждали назад в новосибирском «Красном факеле». Получилось, остались здесь на всю жизнь. Но мы сразу полюбили город, еще когда приезжали на гастроли из Новосибирска. Нам понравилась его степенность, неторопливость, что в Томске много молодежи. Он очень отличался от Новосибирска. А какой зритель здесь чудесный! Что-то такое в Томске есть, он не отпускает. Хотя и не держит насильно. В ТЮЗе мы всегда держались друг за друга, может, за счет этого театр и жив, и сложилась такая хорошая команда. У нас принято помогать друг другу, а не вставлять палки в колеса.

– Ваш муж, Вячеслав Оствальд, тоже артист ТЮЗа. Это самый гармоничный вариант, когда супруги вместе работают в театре?

– Нельзя сказать, что актерская семья идеальная, особенно когда дети еще маленькие, а оба родителя заняты в спектаклях. У нас разное бывало, и обиды друг другу высказывали. Но плюс такой семьи в том, что мы друг друга понимаем. Если у мужа работа появилась, я отхожу на второй план, беру на себя дом. Чтобы он пришел и была еда, он мог отдохнуть. Занимаюсь детьми… И наоборот. А самое главное – просто любить друг друга.

– Какое из мгновений за 40 лет в ТЮЗе кажется вам самым ярким?

– Это бедная жизнь, если только один момент можно вспомнить. Ярких было много, и мы учились радоваться даже маленьким, но значимым для нас событиям. Такое умение дает дополнительные силы жить и работать.

Автор: Мария Симонова

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

90 − 87 =