Поем о кризисе

Строго говоря, «Девушки в любви» – это не опера, и даже не комедия, и не черная комедия, как может показаться вначале.  Драматург Ирина Васьковская не обозначает жанра пьесы. Режиссер спектакля Павел Зобнин вместо традиционного определения жанра спектакля дал свое – кризис без антракта. С одной стороны, чтобы зритель готовился и знал, что побег с «острова» в антракте невозможен. С другой – чтобы соединил в своем сознании кризис и любовь.

В самом спектакле эти понятия соединяются самым неожиданным образом. Настолько неожиданным, что еле сдержала себя, чтобы не крикнуть «браво!», когда увидела и услышала, что ремарки герои пропевают.  Но вместо любовно-лирического признания – «ария» о совмещенном санузле в двухкомнатной квартире, о зеленой керамической плитке и пьяном Мите, пытающемся расстегнуть ширинку, и такой же нетрезвой Варе с длинными ногами и циститом… 

Влюбленную пару играют Анастасия Чеверс и Олег Стрелец.  Она в майке и шортах стоит на постели и протягивает руки к своему возлюбленному. Жест точно как в опере – преувеличенно страстный. Он стоит на некотором отдалении, как на подиуме или сцене, освещенный холодным сиянием электрических лампочек. Мрачно-загадочный, как и положено романтическому герою.

 

Постельные сцены

Художник Евгений Лемешонок тоже внес свою лепту в усиление комизма ситуации. В центр камерного пространства малого зала он поместил постель (символ «низа»), где проводит дни и ночи Варя, где мечтает и вспоминает, где встречается с другими. Но постель – это место для сна, для нереальной жизни. Белое одеяло, подушка, простынь в темном зале кажутся то облаком, то островом. То воспринимаются как предметы интимной жизни, то кажутся символами недостижимого рая. По контрасту с этой мягкой «обетованной землей» с одной стороны расположена кухня с холодильником (внешний символ достатка), с другой – безжизненное пространство сцены с горящими по ее периметру лампочками. 

В самом начале спектакля в зрительских рядах возник смех, смешок, ухмылка, улыбка. Каждый реагировал в силу своего темперамента. Комический эффект, как нетрудно догадаться, возник на контрасте представления об опере как о высоком жанре и тех «низких» материй, с которых начинается пьеса. Именно пьеса, потому что ремарки могут видеть только читатели.  Для зрителей нет ремарок, если их не прочитать вслух.

Режиссер нашел оригинальный ход для «чтения»: перевел их в регистр «оперы». Впрочем, он пошел дальше: в «оперном» ключе звучат диалоги любовников – Вари и Мити. Вскоре становится ясно, что «оперные» дуэты относятся к прошлому времени, когда Варе было еще 23, а Мите – 29.  В пьесе прошлое маркировано неопределенными указаниями: «какая-то ночь», «какой-то вечер» в отличие от текущего времени: «суббота, вечер», «воскресенье, утро».

 

Долюшка женская

В спектакле временные границы почти стерты. Для Вари, которой, как оказывается, «уже 26», прошлое – все еще настоящее. Тем не менее «оперный ход» отделяет романтические воспоминания главной героини от депрессивно-трешевых буден. Заодно и облагораживает любовь, возникшую «по пьяному делу» в самом неподходящем месте – в сортире. Ведь опера – это всегда история любви, причем любви благородной, способной на подвиги и жертвы. Как у Орфея и Эвридики в опере К. Глюка. Именно оперный сюжет, опирающийся на известный миф, кратко пересказывает Варя своей соседке по съемной квартире – Кате.

Переключив регистр драмы-треш на «оперу», Павел Зобнин переключил в моем сознании и отношение к пьесе Ирины Васьковской как к «маниакально-депрессивной» истории.  Кто хоть раз читал пьесы Васьковской или смотрел спектакли по ним, знает, что в центре ее внимания – одинокие молодые женщины или не очень молодые, но одинокие. Как правило, их две, в орбиту их жизней залетают какие-то мужчины, но только для того, чтобы исчезнуть навсегда. И вот две героини живут в ожидании настоящей любви, хотят быть счастливыми, но ничего не делают для этого.  Ожидание любви – это экзистенциальное состояние всех русских женщин. Поэтому в пьесах Васьковской постоянно присутствует интонация какой-то вселенской безнадеги.

Не исключение и «Девушки в любви». Варя и Катя живут в съемной квартире, у каждой из них своя комната и своя личная жизнь. Варя ждет Диму, который на севере «зарабатывает на машину».  У нее непонятный род занятий, но по разговору – она  человек образованный, начитанный, время от времени в ее постели появляются мужчины, в основном в сильно пьяном виде, но она продолжает ждать «своего мужика». У Кати Коля под рукой, но какой-то ненадежный, все время «на сторону» смотрит. Тем не менее она изо всех сил старается удержать видимость стабильности. Они встречаются на кухне – общей территории, которая объединяет случайных жильцов.  Печать случайных связей лежит на всем: на разговорах, встречах, действиях. 

Но в спектакле томского ТЮЗа нет даже намека на безнадегу.  Хотя с самого начала понятно, что Митя с севера не вернется.  Ведь север в мифологическом значении – это смерть, небытие. Но в спектакле древнегреческий миф травестируется: в роли Орфея выступает Варя, это она призывает своего потерянного возлюбленного вернуться. От этой перемены ролей возникает мотив ироничного блюза (неожиданный оксюморон!).

 

Белое-черное

Смена «настроек» происходит во многом за счет актерской игры и, конечно, режиссерского решения прочитать драму с интонацией черного юмора. Каждый актер находит в своем герое какую-то черту, которая доводится им почти до карикатуры. Таков Коля, замечательно сыгранный Всеволодом Труновым, и случайный любовник Вари – Владик в исполнении Алексея Мишагина, и «неудачная» соседка Люся – Мария Суворова в полотенце и с фингалом. Даже в чувственной игре Анастасии Чеверс и Екатерины Костиной (Катя) есть что-то «слишком», то едва ощутимое состояние, которое с легкостью переводит лирическую сцену в комическую. Меньше всего комического в образе Мити – Олега Стрельца, быть может, потому, что он не участвует в бытовых сценах, построенных по принципу быстро мелькающих кадров какого-то бесконечного сериала.

В финале спектакля «оперный» прием, который вначале заставил смеяться, вдруг дарит надежду, что эвридики вернут своих заблудившихся где-то орфеев. И с этим просветленным ощущением всепобеждающей любви покидаешь «остров» Павла Зобнина. С мыслью, что сюда еще стоит вернуться.

Татьяна Веснина

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

− 2 = 7