Наши корреспонденты отправились посмотреть на быт университетских профессоров 120-летней давности и поняли, что могли бы его не увидеть вообще

На носочках

На улице Кузнецова, а когда-то Черепичной, что ни дом – история. Вот на углу с Карташова самый старый деревянный дом из сохранившихся в Томске. Принадлежал начальнику Томского гарнизона по фамилии Пепеляев. Его сыновья потом впишут славные страницы в историю белого движения в Сибири. В доме напротив родилась Лидия Делекторская, подруга знаменитого художника Анри Матисса. А на втором этаже дома номер 30 вырос известный композитор XX века Эдисон Денисов.

В бывших комнатах семьи Денисовых уже два месяца работает частный музей «Профессорская квартира». Музей теплый, ламповый, как сегодня модно говорить, и потому посторонних, нелюбопытных людей в нем встретить трудно. Мы идем окунуться в незнакомый быт вместе с профессио­налами: специалистами из краеведческого музея. Как в лучших домах Томска 120 лет назад, надо переобуться на входе: в музейные тапочки.

– Ой, а у меня китайские, – застеснялась вдруг одна музейная работница своих пестрых, надетых по случаю легкого морозца носков. Дистанция между нынешними чулочно-носочными изделиями и профессорским бытом и правда огромного размера. И дело не в площади. По современным меркам квартира небольшая: 90 кв. м, три большие комнаты: гостиная, кабинет-спальня и столовая.

– Про китайское проникновение я лично вам одну вещь покажу, – утешает коллегу директор музея Екатерина Кирсанова. – У нас в кабинете висит перекидной календарь-численник 1909 года. Оторван по 21 августа. Как сохранился, вообще непонятно. Но там на обороте заметка «Китайцы в русских учебных заведениях». 110 лет прошло: интересно, как всё возвращается, правда?

Что имеем, сохранили не томичи

Вещественной историей новосибирский бизнесмен Илья Атапин увлечен с самого детства. Четверть века он собирает старинные предметы быта и интерьера, мебель. Коллекция росла и вскоре потребовала не только нового помещения, но и некоей одухотворяющей идеи.

Четыре года назад Атапин впервые приехал в Томск «поступать сына» и, по его собственному выражению, обалдел. Город с его кружевами и улочками очаровал. Для сына, студента истфака, по счастливому стечению обстоятельств была куплена квартира как раз по соседству с будущим музеем. Когда уезжавшие соседи спустя некоторое время предложили прикупить еще одну – согласился. Так нашлось место для коллекции, а вот ее нынешний хранитель и по совместительству экскурсовод Екатерина Кирсанова здесь человек не случайный.

В начале нулевых она приехала в Томск «за мужем» из Кемерова и тоже обалдела. Только от другого: от отношения томских властей к исторической деревянной застройке. Просвещенный мэр «умного города» тогда уже подписал план по передаче уникальных теремов под краснокирпичные монстры. Дом номер 30 был первым под снос – горевший, в аварийном состоянии, надежды спасти почти не было. Хрупкая, тоненькая Кирсанова была из той, теперь понятно, что могучей, кучки, которая не побоялась реальных угроз расправы, вышла воевать за деревянный Томск и достучалась-таки до властей повыше мэра.

Кто в теремочке… жил?

– Непорядок, – ворчит кто-то из музейщиков, – никогда иконы на подоконник в доме не ставились.

И правда – в кабинете профессора оклад старинной иконы прислонен к оконному стеклу.

Кирсанова реагирует:

– Затянулась реставрация киота, а так вы совершенно правы: даже, казалось бы, в вольнодумных профессорских семьях место иконы всегда было в красном углу.

Киот появился в музее спустя несколько дней после нашей экскурсии. Квартира и правда хорошая, живая, контактная во всех смыслах, потому что люди уже пошли в нее со старинными семейными вещами, историями, предложениями провести литературный вечер, фотосессию, дружеские посиделки. Гостиная и столовая к тому располагают.

– По воспоминаниям местных жителей, вот эта дверь каждое летнее утро распахивалась от пинка соседского мальчишки, который кричал: «Эдька, пошли в футбол играть!», – рассказывает коллегам Кирсанова. – Эдькой был не кто иной, как будущий великий композитор Эдисон Денисов. Двери, конечно, не сохранились, но восстановлены и выглядят так же, как тогда.

Не сохранился и стоявший в этой же комнате рояль Денисова. Когда Денисов уезжал из Томска, инструмент передали Томскому государственному университету. Но при ремонте главного корпуса рояль просто вынесли на мусорную площадку.

– Мы сейчас ищем инструмент конца XIX – начала XX века, чтобы поставить его в гостиной, – продолжает Кирсанова. – Как нам рассказывал Михаил Казиник, недавно бывший с концертами в Томске и совершенно случайно забредший к нам, профессора старой дореволюционной закалки все, как один, были любителями музыки, неплохо музицировали, пели. Музыка была непременной частью встреч интеллигентной публики. Впрочем, как и занятия физическими упражнениями. Видите, у нас возле рабочего стола стоит пудовая дореволюционная гиря. Кабинет ведь был не только местом для работы, но и для физических упражнений, отдыха. Недаром в каждом кабинете обязательно стоял диван. В нашем случае это кровать. Она настоящая.

– А обои, видимо, из строительного гипермаркета? – спрашивает кто-то из посетителей.

– Нет, – улыбается Екатерина. – Обои из Англии, сделаны по рисункам и описаниям конца XIX века, как раз в то время в Томске и появились первые профессора.

На дорожку

Большой десант профессуры из Казанского в основном университета действительно высадился в Томске в 1888–1889 годах, когда начались занятия на первом факультете Императорского Томского университета – медицинском. Каждый из той когорты стал сибирской легендой, каждый достоин музея: Грамматикати, Залесский, Курлов, Салищев… Все они ехали в Сибирь как в незнаемое. Брали с собой научные приборы, инструменты, пособия, мебель, одежду. Но что сохранилось из подлинных вещей? Крупицы.

– Поэтому мы решили не делать музей, посвященный какой-то одной персоне, – делится Екатерина Кирсанова, – а устроить здесь некую типичную профессорскую квартиру столетней давности.

Мы переходим в столовую, где главное место занимает буфет со множеством отделений. Все – под отдельными ключиками. На столе графинчик с коричневой жидкостью. Муляж?

– Коньяк был десертным напитком и подавался обычно в конце трапезы с конфетами, – говорит Екатерина. – А перед едой обязательно наливали рюмку обычной водки. Но водку мы не держим, а коньяка могу налить.

– Шустовский? – шутят музейщики.

– Я не разбираюсь, – немного смущается Кирсанова. – наверное, все-таки армянский какой-нибудь. После еды напитки и конфеты запирались в буфете. От детей и любителей выпить, конечно. Холодильников, как вы понимаете, в домах не было. Не было и кухонь. Еду готовили во флигеле, который находился во дворе. Там жила прислуга. После революции всех, конечно, уплотнили и сделали коммуналку для ученых Томского университета.

Мы сидим за столом, который кажется больше, чем кухня в хрущевке. В воздухе еле слышен запах «Красной Москвы». Так после революции переименовали аромат известнейшей парфюмерной фирмы «Брокар и Ко» – «Любимый букет императрицы». Старинный флакончик с этими духами Екатерина Кирсанова открывала специально для нас.

Ясно, что время прошло: и наше, экскурсионное, и то, удивительно вкусное время, когда профессора пели за работой «От Севильи до Гренады…» и снимали калоши в подъезде. А потом лопнули трубы, принимали эвакуированных, строили заводы, запускали в космос Гагарина, радовались перестройке, воевали с алчными чиновниками и застройщиками. Так что дом не пропал. И, пока в нем есть такие квартиры, еще не все пропало.

Автор: Сергей Курточаков
Андрей Остров
Фото: Евгений Тамбовцев

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

80 + = 87