В ТЮЗе готовится премьера документального спектакля о томском студенчестве. Пьесу для театра написал известный драматург, один из сценаристов телесериала «Школа» Вячеслав Дурненков. В течение 10 дней он жил и работал в Томске, собирая материал для будущей пьесы. Пользуясь случаем, «ТН» зазвали Вячеслава на чашечку чая и душевный разговор.

В интервью «ТН» гость рассказал о том, почему ему скучно на спектаклях по Чехову, о чем болит голова у современных школьников и какой гештальт он закрыл в Томске.

Ну и чей Гамлет больше?

– Вячеслав, вы много общались с нашими студентами. А ранее делали документальные спектакли в разных сибирских городах. В том числе спектакль про новосибирский Академгородок. Каким вам показалось томское студенчество? Отличается от ребят других городов?

– Знаете, действительно отличается. Большинство томских студентов – транспрофессионалы. Они не замкнутые, открытые миру, интересующиеся жизнью. Им любопытно, что происходит на других факультетах и в смежных областях. И это в наше «нишевое» время, когда молодые люди выбирают свою сферу и в ней развиваются. Отсюда приличный объем знаний у местных студентов.

Еще одна яркая особенность: взаимоотношения преподавателей и студентов. Разумеется, есть дистанция. Но при этом можно пошутить с преподом на лекции, и все посмеются, включая его самого. И, наоборот, профессор может задать ироничный тон общения. В том же Новосибирске такое в принципе невозможно.

Моя мама, кстати, училась в Томске на педагога. Правда, недолго – быстро уехала к моему папе. Она рассказывала мне, какой Томск студенческий и красивый город и какая здесь самобытная деревянная архитектура. Так что, приехав сюда делать проект, я отрабатываю свой гештальт (смеется).

Многие ребята воспринимают школу как неизбежное зло, через которое надо пройти. Отчасти я их понимаю. Наше общество отстало от Запада на целое поколение. Это касается и системы образования. Мы застряли и пытаемся отстоять то, что когда-то было прогрессивным, но сегодня уже не работает.

– Как вам кажется, сегодня наступило время документального театра?

– Это, скорее, один из видов современного театра. Вообще, у документального театра длинная история, которая берет начало еще со времен Мейерхольда, Брехта. Если вспомнить историю постановки «На дне» во МХАТе, актеры для поиска образов горьковских персонажей ходили на Хитровку, где были ночные трактиры и ночлежки.

Театр нуждается в том, чтобы рассказывать о современниках. А люди очень быстро меняются. Даже за последние пять лет наше общество существенно изменилось. Появилась масса новых жизненных реалий, тот же пресловутый гендерный вопрос. Художественные пьесы не заточены под такой рассказ. Его очень четко отрабатывает как раз таки документальный театр.

Но тут возникает другая крайность. В адрес тех, кто активно занимается вербатимом, часто звучит обвинение: «Если мы будем делать театр документальный, что же тогда станет с художественным? Людям нужны эмоции!» Ребята, эмоции от вербатима шикарные. Потому что документальный материал, который лежит в основе таких спектаклей, сомнению не подлежит. Театр эту реальность только увеличивает. Люди видят на сцене живой портрет живой жизни.

– Когда дело доходит до спектаклей о «дне жизни» и его персонажах, зрители нередко возмущаются: «Я и так вижу это каждый день на улице, в транспорте, по телевизору. Зачем мне еще и на сцене такое показывают?» Люди воспринимают театр как место, где с ними должны говорить о высоком и вообще «сделать красиво»…

– Это частное мнение, не более того. Люди не всегда хотят себя видеть такими, какие они есть. Включается защитная реакция. Иногда она переходит в агрессию. Мне сложно об этом говорить, я работаю в современном театре и не могу абстрагироваться и посмотреть на ситуацию со стороны. Но, когда попадаю в здание с колоннами и богатым зрительным залом, где на сцену выходит женщина в платье с декольте и начинает разговаривать неес­тественным голосом, мне становится скучно. В такой ситуации я понимаю сразу – теряю время. Потому что со мной не разговаривают, не пытаются меня шокировать и как-то встряхнуть. Мне просто показывают нечто красивое. А театр должен общаться со зрителями, в этом его задача.

– А как же разговоры про то, что классика вечна и всегда актуальна?

– Нас так воспитали. Недавно спросил у младшей дочери-школьницы, кто ее любимый поэт. Выпалила, не задумываясь: «Пушкин!» Спрашиваю: «Почему Пушкин?» Ответ был потрясающий: «Нам так учителя сказали». Попросил дочь почитать что-нибудь из Пушкина. Читает. «Понимаешь, о чем ты сейчас прочла?» – «Нет». Но это наш всеобщий любимый поэт.

Так что с классикой спорный вопрос. Когда смотрю спектакли по классике, лично я к происходящему на сцене не подключаюсь. Потому что примерно знаю, что сейчас там будет происходить. За соревнованиями режиссеров из серии «чей Гамлет больше» мне наблюдать не очень интересно. Хотя классику я знаю и люблю. Но в тысячный раз смотреть Чехова уже не могу. Пусть лучше на сцене будет плохой, кривой, косой, корявый рассказ, но про современную жизнь. Тогда у меня не возникнет ощущения, что я зря трачу время.

Я люблю работать с театрами юного зрителя. Там актеры универсальные. Артист ТЮЗа тебе и собаку, и фашиста, и двоечника сыграет. Только задачу ему правильно поставь, и он уже в процессе.

…не миф. Реальность!

– Какая классическая пьеса из мирового фонда драматургии кажется вам переоцененной?

– Весь Шекспир и Чехов. Я очень люблю обоих авторов. Но режиссеры затерли их до дыр, от них уже ничего не осталось. Опять же те, кого мы называем классиками, писали про своих современников. Нас, сегодняшних, они даже представить себе не могли. А мы до сих пор работаем с этим материалом, наивно думая, что это про нас. Как можно искренне подключиться к переживаниям чеховской прекрасной интеллигенции, которая сидит в саду? Где они и кто мы с вами?

– А какую пьесу, наоборот, недооценили?

– Могу назвать свою любимую пьесу. «Царь Эдип» Софокла. Это классика, из которой вытекают все последующие пьесы. Там всё про человека, а не про социальные проблемы того времени.

По поводу недооцененности пьес сложно говорить. Мне кажется, время само расставляет свои приоритеты и определяет произведения, которые получают свою долю внимания.

– Среди современных авторов пьес стало много женщин, чего раньше не наблюдалось. Что за процессы происходят с драматургией?

– Есть такая волна. Помню начало нулевых, когда новая драма только зарождалась. Тогда мы даже проводили круглые столы на тему «Женская драматургия – миф или реальность?». На обсуждении были Наташа Ворожбит, Ярослава Пулинович, и все смотрели на них большими круглыми глазами. Считалось, что это мужская брутальная профессия – инструкции для сцены писать. С тех пор в театре произошли серьезные изменения. Сейчас большинство драматургов – женщины. Причем пишут очень по-мужски: хлестко, драйвово, без слюней и соплей. Классные сильные пьесы получаются. Они еще и кино сейчас захватывают активно. Но мы вообще живем в эпоху, когда женщины занимают позиции, которые раньше принадлежали мужчинам. Все к этому шло, как мне кажется.

Я боюсь поучительного в педагогике. Главное, чтобы дети видели: мы – не унылое г. Они же прекрасно считывают нас и всё про нас понимают. Я не хочу учить, я хочу дружить. Для подростка важно, чтобы его выслушали. Если будем строить общение по принципу: «Вот я в твои годы…», мы всё разрушим.

 

Оставить икону Станиславского!

– Вы были в числе сценаристов нашумевшего сериала «Школа». Нет интереса сделать подобный проект про сегодняшних подростков?

– Если будет такой заказ, то почему бы и нет? «Школа», кстати, тоже создавалась под заказ. Вы знаете, что сериал готовили под реформу образования? Одной из задач было показать школу в таком виде, чтобы никто больше не сомневался, что ее нужно менять. Но реформа так и не случилась.

Я и сейчас постоянно работаю с подростками через образовательный проект Class Act. Он был придуман в Шотландии 25 лет назад. Там в какой-то момент школьники перестали ходить в театр. А если и ходили, то картинка была печальная: шуршащие пакеты, гаджеты и абсолютное отсутствие интереса к тому, что происходит на сцене. И актеры, которые знают, кто сегодня в зале, чем это грозит и «поскорее бы все закончилось». Это называлось «дети пришли в театр».

Чтобы вернуть интерес подростков к искусству, родилась идея: один день в неделю драматурги приходят в школу и учат детей писать пьесы. Были придуманы упражнения, через которые ребята разбирают такие сложные понятия, как поворот сюжета, теория персонажа. Через игру они вдруг понимают, что такое конфликт, как он строится и как работает на сцене. А потом по этим пьесам режиссеры на полном серьезе ставят спектакли. Ребенок приходит в театр на репетиции, видит, как режиссер разбирает пьесу, как существуют в материале актеры, как создается сценография.

Нам такой опыт показался любопытным, мы перенесли его в Россию. Работаем в этой системе уже 15 лет, сделали более 50 проектов. Есть условие: ребенок должен получать знания о театре от людей, состоявшихся в профессии. Поэтому отбор педагогов для Class Act жесткий.

– Проект помогает выявить талантливых от литературы детей?

– У нас нет цели найти нового Шекспира. Есть задача воспитать грамотного зрителя. И привлечь подростков в театр. Потому что этот ребенок потом приведет с собой в театр еще пять-шесть подростков. Плюс куча педагогических процессов, которые решаются параллельно: у ребенка повышается самооценка, он начинает много читать.

Class Act – единственный театральный проект в стране, где взрослые не используют детей. Наоборот, если ребенку что-то не нравится на репетиции, режиссер обязан отреагировать, изменить ход происходящего. Такие правила. Дети юзают театр, пробуют на ощущения, как он работает. В нашей стране театральная педагогика – это когда приходит в класс женщина с иконой Станиславского и говорит: «Детки, любите искусство!» Мы же ребенка погружаем в атмосферу и таким образом приводим в театр.

Что касается поиска будущих драматургов, то за 15 лет я видел только трех по-настоящему талантливых детей. При этом один хотел стать стоматологом, другой – военным, третий – бизнесменом. Драматургический талант, как музыкальный слух, – данность. Может достаться кому угодно.

Самое забавное, что лучшие пьесы пишут двоечники. Был мальчишка, который в собственном имени две ошибки делал, а историю написал обалденную. Самые скучные пьесы получаются у девочек-отличниц. Потому что они хотят понравиться взрослым и заслужить хорошую оценку.

– О чем, интересно, пишут двоечники?

– О разном. Тот мальчишка написал историю про месть. Уже точно не вспомню сюжет, но было ужасно смешно. Такой абсолютный Хармс. И актеры от работы в этом спектакле ловили кайф. Потому что ничего подобного им больше играть не доведется. В этой истории, может, с мотивацией персонажей не все в порядке было, но эмоции в зале гуляли сильные: публика плакала, через минуту смеялась и опять плакала. Происходит так потому, что дети пишут в открытую, по эмоциям. Не хитрят, в отличие от нас, взрослых.

У проекта есть еще и сильный социальный момент. Девочка, которую жестко травили одноклассники, написала об этом пьесу. На спектакль пришла учительница, сняла видео, показала в классе. На ребят это произвело сильное впечатление, они попросили у девчонки прощения. Она не побоялась сказать о том, что ее волнует, и это сработало в театре.

– Получается, любой ребенок способен написать пьесу?

– Если ему исполнилось 11 лет – да. Любой психолог подтвердит: рефлексия начинается примерно в этом возрасте. У него уже есть какой-то жизненный опыт и наблюдения, которые могут стать материалом для пьесы.

В рамках Class Act мы работаем с разными детьми. В том числе собираем смешанные социальные классы, где объединяем ребят с ограниченными возможностями здоровья, воспитанников детдомов и обычных школьников. Делаем это сознательно: на улице эти дети друг друга не видят и не общаются. Мы показываем им, что они – общество.

Ни одного конфликта ни разу, к слову сказать, не возникало. У нас проходила лаборатория, собравшая детей со всего Кавказа, в тот момент, когда были конфликты между Южной и Северной Осетией. Единственные, кто не разговаривал друг с другом, – взрослые, сопровождавшие детей. Так что все утверждения про «вражду, которая в крови» – мифы.

Любой человек может написать пьесу. Один раз – точно. Нам всем есть о чем рассказать. Напишет ли во второй раз? Если сможет, значит, понимает природу конфликта, чувствует, как работает поворот сюжета, может работать с персонажем и сделать неоднозначный финал. А это уже драматургия.

Функция сильная, терапевтическая

– Сильно изменились подростки за 15 лет, что вы ведете Class Act?

– Не то слово! Были сериальные дети, квестовые… Сейчас поколение Web 2.0. У каждого из поколений совершенно другой способ получения и передачи информации, мировосприятие, сленг. Полное обновление происходит приблизительно раз в полгода.

Со всем нашим обществом происходят не менее любопытные метаморфозы. И не менее стремительно. Какие цели у современных людей? Сугубо материальные. Деньги для нас – метафизическое понятие. Будут деньги – будет спектакль, будут деньги – родим ребенка… Мы же говорим при этом не про какую-то конкретную сумму, которая нам нужна. Вот и получается, что деньги для нас или абсолютное зло, или смысл жизни. Это болезнь незрелости общества.

Другой момент: сегодня мы все ощущаем дикий переизбыток информации. Люди эмоционально выгорают. Отсюда сплошь и рядом депрессии. И ощущение, что скучно жить. Так работает информация, которая говорит: «Мир – вот он. Виден и понятен».

Дети варятся во всем этом вместе с нами и ощущают то же самое. Поймите, они ничем от нас не отличаются. Разве только возрастом помоложе.

– Ребята, с которыми вы общаетесь чаще, – циники или хорошие, но несчастные?

– Для меня это прежде всего мои современники. Они все разные. Беда современного театра и театральной педагогики в том, что есть некий стереотип подростка: он в капюшоне, колючий, пофигист. Когда мы читали новые подростковые пьесы, пожилая тетенька-театровед возмутилась: «Что это у вас за главный герой-подросток, который читает Конфуция? Где вы таких видели?» А у меня на Class Act, полгруппы таких.

Поэтому, когда меня спрашивают, циники они или хорошие, не могу ответить. Задача искусства – показать многообразие мира. Современный театр, в том числе детский, должен работать только с таким подходом: выстраивать диалог с каждым. Он должен не сюсюкать, а разговаривать с юными зрителями. В нашей стране с этим дефицит. У нас снисходительное отношение к ребенку. А подростки вообще как прокаженные: «Трудный возраст», «Быстрее бы ты вырос», «Вот вырастешь, тогда и будем с тобой разговаривать». Только потом уже может быть поздно.

– Какое у вас отношение к современной школе?

– Сложное. Я не верю в общее образование. Поэтому, когда мы пишем пьесы с подростками, первые три дня работаем в группе. Потом разбегаемся и с каждым ребенком работаем отдельно: как нужно и сколько нужно.

Когда встречаемся с подростками, я дистанцируюсь от школы. Сразу говорю: мы не учителя и оценок ставить не будем. Я против оценочной системы категорически, она уже не работает.

Учителя, кстати, нас ревнуют. Потому что зачастую мы в работе с подростками эффективнее их. А вот школьные психологи за нас горой. Учителя во время обсуждения пьес нередко пребывают в шоке: «Мы думали, дети будут про зайчиков писать, а они пишут о проблемах». Психологи же говорят, что педагоги Class Act делают за них работу. У театра всегда была очень сильная терапевтическая функция. И она должна быть.

Мне интересно заниматься современным театром. Он может ошибаться. Он даже должен где-то и в чем-то ошибаться, потому что театр – это живой процесс. Но даже при таком раскладе мне интереснее, когда на сцене не про Гамлета, а про нас.

«Я не Растиньяк!»

– Есть у вас какие-то ожидания от Года театра? Приходится ли рассчитывать на кардинальные перемены?

– Мне трудно рассуждать на эту тему. Для меня каждый год – Год театра, я занимаюсь им постоянно. Но могу отметить, что сейчас работы в театре стало больше. Я даже забросил кино, чему рад: театр я люблю больше.

В последнее время появляются хорошие детские пьесы. Даже в рамках «Золотой маски» уже проходит лаборатория по новой детской пьесе. Правда, пишутся эти пьесы в основном для подростковой аудитории. Младший школьный возраст – примерно с пяти до десяти лет – не охвачен. Для них нет как такового репертуара в театрах. В этом направлении нам сегодня надо работать.

На Западе, например, детьми занимаются системно, пристально и бережно. Та же Скандинавия по детской литературе всех уделала. И вообще агрессивно захватывает рынки. Причем скандинавские авторы могут разговаривать с ребенком про такие серьезные вещи, как смерть. В нашей стране на такие темы табу – слишком взрослые. А скандинавы это делают. У них очень мощный педагогический момент в общении с детьми. И, что важно, мораль при этом не торчит из всех углов.

– Несколько лет назад вы сказали, что принципиально не хотите перебираться в Москву, хотя такая возможность есть. В чем для вас прелесть провинции?

– Мне здесь не скучно. В провинции полно интересных житейских сюжетов и жизненных историй. Поэтому я всегда с удовольствием работаю в разных российских регионах. Что касается Москвы… Уж очень это специфический для жизни город. Чтобы там освоиться, надо быть таким Растиньяком. Хотеть делать карьеру, чего-то добиваться. Я не хочу, мне и так хорошо. Правда, жизненные обстоятельства складываются так, что, возможно, мне придется перебраться в Москву. Значит, буду привыкать (улыбается).

– Признайтесь честно под занавес встречи: интересно в современном мире работать творческому человеку? Многие говорят, что театр, кинематограф, литература сегодня скучные: ни героев нет, ни идеи…

– Так говорят люди, которые на самом деле ни театром, ни кино, ни литературой не интересуются. Как же нет? Всё есть! С кино, может быть, ситуация чуть похуже в этом плане. Его сейчас просто меньше стало в силу всяких финансовых кризисов. Но вот российский театр, например, за последние лет десять расцвел пышным цветом. Об этом говорят в том числе иностранные эксперты «Золотой маски». Театр вернул потерянное когда-то доверие зрителей. Теперь наша задача – не утратить его вновь.

 

СПРАВКА «ТН»

  • Вячеслав Дурненков родился в Амурской области. Более 20 лет живет и работает в Тольятти.
  • Драматург, сценарист, художник-график. Литературный дебют случился в 2002 году, когда он совместно с братом Михаилом написал пьесу об индустриальном Тольятти «Вычитание земли». В том же году пьеса была представлена на фестивале документального театра, на следующий год поставлена в Театре.doc и представлена на фестивале молодой драматургии. После чего критики назвали Дурненковых тольяттинским феноменом.
  • Автор более двух десятков пьес. Часть из них написана в соавторстве с братом. В 2005 году после переезда Михаила в Москву дуэт распался, сегодня каждый из братьев занимается самостоятельным творчеством. В числе театров, где ставились спектакли по пьесам Вячеслава Дурненкова: МХТ им. Чехова, театр им. Ермоловой, московский театр «Практика», Воронежский камерный театр, новосибирский «Глобус» и другие.
  • Участник семинаров СТД России, Королевского Шекспировского театра, лаборатории в Ясной Поляне. Принимает активное участие в международном образовательном проекте Class Act, направленном на популяризацию драматургии среди подростков. Много работает на телевидении.

Автор: Елена Штополь
Фото: Евгений Тамбовцев

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

46 − = 45