Известная актриса, режиссер театра и кино Юлия Ауг будет ставить в томском ТЮЗе спектакль «Мефистофель. История одной карьеры». Первые репетиции постановки по роману Клауса Манна уже прошли.

Между репетициями Юлия заглянула в редакцию «ТН». В разговоре за чашкой чая гостья рассказала о том, почему редко читает отзывы о своих работах, в каких случаях говорит продюсерам нет и о чем недавно попросила мироздание.

Не люблю красивых слов

– Юлия, в недавнем интервью вы сказали, что искусство никому ничего не должно. А как же высокая миссия «сеять доброе и вечное»?

– Я не люблю высоких слов. Так уж сложилась наша действительность, что все они девальвированы. Потому что зачастую те, кто эти высокие слова произносит, сами им не соответствуют. Мне кажется, с любыми высокими, красивыми, пафосными словами надо быть осторожнее. Можешь быть за что-то ответственным – будь. Произнести фразу «Искусство должно делать нас лучше» легко. А ты попробуй реально воплотить это в жизнь.

И потом, что такое искусство? Творческий акт? Не обязательно, он может и не стать искусством. Искусство – это то, что сделало человека человеком? Опять же не уверена. Возьмем, например, собор Парижской Богоматери (интервью состоялось на следующий день после пожара в соборе. – Прим. ред.). Для меня это здание – безусловное произведение искусства. Собор не просто прекрасен в своем архитектурном совершенстве. Он еще и является символом многих других произведений. Делает нас этот собор сам по себе лучше? Вопрос. И ответ на него сложнее, чем понимание того, что такое искусство. Одна ночь, когда все происходило, сделала нас и хуже, и лучше одновременно.

Говорить о том, что кино или театр является искусством, я в последнее время вообще не берусь. Когда-то кино и театр были способом постижения жизни. Это был некий процесс, с помощью которого художник выяснял свои взаимоотношения с миром. И решал какие-то реально важные для себя вопросы. Сейчас и кино, и театр – сложносочиненный механизм, в котором есть госзаказ, продюсер, директор, автор сценария, режиссер, авторские права… Единицы на этом пространстве остаются по-настоящему авторами.

– В какой момент закончилась эпоха, когда режиссеры и актеры были творцами?

– Не задавалась этим вопросом. Если подумать… Наверное, в 1930-е годы, когда Пырьев стал снимать агитки.

– Хоть что-нибудь из того, что сделано вами на экране, вы считаете искусством?

– Нет. Я всего лишь решаю определенные личные задачи. Думаю, что тот же Алексей Федорченко (режиссер фильмов «Овсянки» и «Небесные жены луговых мари». – Прим. ред.), Кирилл Серебренников ужасно смутятся, если вдруг кто-то скажет им: «Вы занимаетесь искусством». Вообще, искусство – это принадлежность истории. Только она делает тот или иной продукт искусством. А то, чем в данный момент честно занимается автор (если он действительно автор), – творческий акт. Не более того. Легендарные Кижи – всего лишь народное творчество и технология, которая очень честно соблюдалась. А со временем была признана искусством.

Мы часто думаем, что знаем, что такое счастье. И почему-то знаем, как должен быть счастлив другой человек. А на самом деле это не так. Другой может быть счастлив совершенно отдельно от нас. И совершенно другим путем, нежели мы. Научиться это принимать – невероятный человеческий опыт.

Театр – это роскошь

– Вы приняли предложение поставить в ТЮЗе спектакль. Региональные театры, что уж скрывать, уступают в профессионализме столичным коллегам. И город у нас теперь не самый театральный. Вы любите решать сложные задачи?

– Все гораздо проще. Главный режиссер театра Павел Зобнин – мой друг. Мы перебирали с ним разные варианты сотрудничества и придумали поставить спектакль по роману Клауса Манна. Понимаю, что это действительно будет непростая задача. Но я не вижу, чтобы она была невыполнимой. И потом, что значит «не театральный» город? Да, не театральный. Но у меня был спектакль в самом не театральном эстонском городе – Нарве. Томску такое даже не снилось. Так что все решаемо и все возможно.

– Для вас «История одной карь­еры» – это прежде всего история про отношения человека и власти или про то, что в определенных условиях искусство не может оставаться «чистеньким»?

Не про человека и власть – про художника и власть. Потому что личные отношения с властью человека, не являющегося харизматичным лидером, абсолютно на его совести. Но художник, за которым идут не только его соратники, но и те зрители, чей ум и сознание он прокачивает, несет ответственность за всех этих людей. И в тот момент, когда он вступает во взаимоотношения с властью, принимает очень серь­езное для себя решение: взаимодействовать с ней дальше или не взаимодействовать.

По статистике, даже в самом продвинутом и культурном городе в театр ходят не более 8% населения. Получается, не так уж нам и нужен этот театр?

– Конечно! Театр – это роскошь, как и любое искусство. Он не помогает ни выжить, ни выстроить нужным тебе образом свою жизнь. Если говорить с бытовой точки зрения, искусство вообще не нужно. Творческим деятелям это надо понимать и принимать. Если мы занимается театром, это наша личная потребность. И того небольшого процента зрителей, которым необходимо время от времени ходить на спектакли. Всё, больше, чем есть, их не станет.

Театр был по-настоящему интересен только в Древнем Риме, когда собирал тысячную аудиторию. И то только потому, что там по-настоящему происходили убийства если не людей, то животных. Во время дионисийских оргий и весенних игрищ закалывали козлов на глазах у публики. И это реально возбуждало. За этим было интересно наблюдать, потому что человек присутствовал при самом сокровенном процессе – при том, как жизнь покидает тело.

– Но в то же время вы утверждаете, что человечество стало лучше. А в театр люди при этом не ходят…

– Но оно же не за счет театра стало лучше, а благодаря экономическим и социальным связям. Сужу об этом по тому факту, что процент людей, которые готовы откликнуться на чужую беду и спасать по мере своих возможностей даже малознакомого человека, стал значительно выше. По крайней мере в России это так. Потому и говорю, что человечество стало лучше. А театр как был предметом роскоши, так и остается.

Хотя, например, после революции театр на непродолжительное время стал просветительским и агитационным. Тогда он был действительно массовым и площадным искусством. Но это очень быстро закончилось, потому что никуда не развивалось. В 1990-е годы в огромном количестве появлялись театры-студии, которые открывались едва ли не в каждом подвале. Представления массово игрались на открытых городских площадках. До сих пор помню потрясающий фестиваль, когда в Петербург со всей Европы съехались уличные площадные театры.

Такой театральный всплеск присущ острому и короткому времени. Как только возникает некая социальная стабильность и платформа, театр становится более академичным и не таким экспериментальным.

– Как вам кажется, ждет нас в ближайшем будущем новый взлет театров?

– Вы хотите спросить, ждут ли нас социальные перемены? (Смеется.) Думаю, да. Стало быть, будет и всплеск театральной активности. Не думаю, что это произойдет прямо в ближайшем будущем. Но при нашей с вами жизни – точно.

С самодеятельными театрами в стране, кстати, и сейчас все неплохо. Что вполне объяснимо. Театр, который существует не как продюсерский проект и средство зарабатывания денег, а как необходимость, сегодня более жизнеспособен.

– Вы как зритель ходите в театр?

– Да, конечно.

– Что вы посоветуете посмотреть тем, кто в ближайшее время окажется в Москве?

– Я бы очень рекомендовала последний спектакль Кирилла Серебренникова «Барокко», который он выпустил, находясь под домашним арестом. Там я пережила катарсис. Искусство ли это? Да, наверное, искусство. Потому что помимо актерского существования над всем этим парит гениальная музыка, которая является безусловным искусством барочных композиторов – Баха, Пёрселла. Еще и очень хорошо исполненная. Для спектакля Кирилл привлекает не только артистов Гоголь-центра, которые замечательно поют, но и солистов Пермской оперы, Геликон-опера. Их красивые голоса и гениальная музыка поднимают уровень мысли на потрясающую высоту. Кто такой человек эпохи барокко? В первую очередь лидер, индивидуальность. Он подобен барочному жемчугу – жемчугу с изъяном. Им нельзя инкрустировать, он может располагаться только в центре композиции. Точно так же человек барокко не может быть частью некой регулярности. Именно этот его «изъян» становится мощным фактором притяжения.

Искусство само по себе никому ничего не должно. А художник как человек, носитель сознания, харизмы и ответственности – должен. И каждый раз, начиная новый проект, он решает для себя вопрос – имеет ли он право на то или иное высказывание.

…и средняя температуре по планете

– Вы читаете отзывы зрителей на свои киноработы?

– Нет. Скажу больше: я иногда даже не смотрю свои киноработы. Я активный интернет-пользователь, прекрасно знаю, как обычно происходят дискуссии в Сети, и давно в них разочарована. Потому что дискуссии как таковой нет. Все сводится к обмену «мнениями» из серии «Дурак». – «Сам дурак».

Хотя иногда я все же читаю в Интернете обсуждения, которые разворачиваются по поводу какого-то проекта. Просто потому, что они отражают срез социальных настроений. Любое массовое высказывание в Сети так или иначе показывает среднюю температуру по планете (улыбается).

– Ваши личные ощущения в таких случаях часто совпадают с восприятием зрителей?

– Случается, что твои личные ощущения после выхода в свет проекта не совпадают с тем, что ты чувствовал, работая над ним. А реакция зрителей может быть вообще третьей. Так, например, было с моей наиболее известной телевизионной работой  «Екатерина» (Юлия Ауг сыграла в фильме роль императрицы Елизаветы Петровны. – Прим. ред.). Верите, я не видела этот сериал. Посмотрев первые две серии, я пришла в ужас от общего уровня этого продукта, выключила телевизор и больше уже не включала. Когда мы снимали фильм, мне казалось, что все будет более достоверно. Но зрительская реакция на сериал совершенно обратная. Его очень любят. Америка приобрела права на показ телесериала. «Екатерину» очень хвалил Харви Вайнштейн, не к ночи будет помянут.

Так что каждый случай надо рассматривать отдельно.

– Что для вас является манком в сценарии, чтобы вы согласились на съемки?

– Черт его знает. Каждый раз по-разному… Хорошо! Поскольку я человек откровенный, скажу, как есть. Я соглашаюсь практически на все предложения. Потому что я единственный человек в семье, который зарабатывает деньги и ее содержит.

От съемок я отказывалась всего два раза. По принципиальным соображениям. Когда были прямо пропагандистские агитки. Последний раз отказалась несколько месяцев назад. Мне прислали сценарий фильма «Страсти по Зое» про Зою Космодемьянскую, которая в сценарии выведена как православная святая. После пыток в бреду ей является Сталин чуть ли не в образе Бога. Он говорит, что надо терпеть, и благодаря этому мы победим. Я отказалась от участия в проекте. Для меня фигура Сталина абсолютно однозначна. И когда он является чуть ли не в белых костюмах и сиянии – ну извините.

А в остальных случаях… Есть проекты, которые мне в принципе не интересны. Но я готова тратить на них свое время, если заплатят хорошие деньги. И есть сценарии, которые мне очень интересны и я готова сниматься за небольшой гонорар. Совсем бесплатно – нет. Если это не благотворительность. Я считаю, что любая работа должна быть оплачена. Потому что халява развращает людей.

Сейчас мне прислали интересный сценарий. Очень любопытный проект, его поддержал Минкульт. Но там небольшое финансирование. За 10 съемочных дней я получу столько денег, сколько обычно получаю за три съемочных дня. Но я все равно согласилась. Это история о том, как некий обман в прошлом ломает жизнь многих людей в будущем. Из-за одной ошибки вся судьба человека выстраивается не так, как должна была. Он проживает не свою жизнь.

Я понятия не имею, что такое искусство. Боюсь этого слова и стараюсь его избегать. Как только мне начинают говорить про искусство, тут же начинают врать. А я терпеть ненавижу, когда мне врут. И сама не люблю обманывать.

Дорогое мироздание, можно?..

– Какая из недавних кинопремь­ер произвела на вас наибольшее впечатление?

– «Война Анны» Алексея Федорченко. Мне кажется, Леша выпустил в прошлом году, наверное, на данный момент лучший свой фильм. Это реальная история еврейской девочки, выжившей в годы войны при расстреле евреев. Ее спасли местные жители, одели, накормили, вылечили. И привели в комендатуру. Потому что реально боялись расправы за сокрытие еврейской девочки. Внутри комендатуры она сбежала и два года выживала в старом неработающем камине. Девочка выбиралась оттуда только по ночам. Она подружилась с собаками, которые делились с ней едой, собирала дождевую воду. А днем наблюдала за происходящим вокруг через дырку, которую процарапала в стене камина. Даже сейчас, когда рассказываю, мне хочется плакать. Настолько это страшный и прекрасный фильм.

Роль сыграла шестилетняя Марта Козлова. Очень сложно сделать сценарий для одной актрисы, которая ограничена в средствах. Надо придумать огромное количество перипетий, чтобы зрители на протяжении полутора часов не могли оторваться от экрана. Леше это удалось. Люди, выходя из зала после премьеры на «Кинотавре», рыдали. Настолько мощное впечатление она произвела. И… фильм не получил ни одного приза. Видимо, члены жюри еще не успели осознать, что сделала съемочная группа.

После этого была еще пара фестивалей, на которых фильм не был отмечен. Продюсеры решили, что, видимо, эта история в людей не попадает. И вдруг на очередных фестивалях картина получает одну награду за другой. В Москве выстраиваются очереди на закрытый показ картины. «Война Анны» берет две главные российские кинопремии – «Золотого орла» и «Нику» – как лучший фильм, а Марта на последнем еще и «Лучшую женскую роль». Что произошло? Была какая-то социальная инерция сознания, которая раскачалась путем сарафанного радио? Но суть в том, что продюсеры свое мнение поменяли, и фильм вышел в прокат.

– Время от времени всплывает тема об ограничении в кинотеатрах проката зарубежных картин. Чтобы люди смотрели отечественное кино. Как вам кажется, поможет?

– Такая инициатива – исключительно от бедности. Нет, не поможет. Люди совсем перестанут ходить в кино. В прошлом году вышло много хороших оте­чественных фильмов: «Сердце мира», «Человек, который удивил всех», «История одного назначения», «Русский бес, «Фагот», «Амбивалентность», «Лето» Кирилла Серебренникова. Да, у них не было крутого проката. Но работы очень достойные. И было несколько качественных, хорошо сделанных сериалов: «Домашний арест», «Год культуры», «Звоните Ди Каприо!».

Российский кинематограф не в упадке. Он развивается и, надеюсь, будет развиваться дальше. Возникают хорошие, интересные проекты. Никакого пессимизма относительно того, что сейчас проходит в кино и на телевидении, у меня нет.

– Молодые интересные актеры тоже есть?

– Конечно. За Ирой Старшенбаум мне интересно наблюдать. Мне кажется, она очень крутая. Интересно работает Один Байрон. Очень нравится питерский актер Дмитрий Лысенков. По-моему, он прямо какие-то космические высоты берет.

– Если бы сложилось так, что вам не нужно было бы работать, чему посвятили бы жизнь?

– Думаю, первую пару лет я бы не выходила из дома, реставрировала старинную мебель и всем ее дарила. И, конечно, поехала бы путешествовать. Видеть мир невероятно важно. В общем, вела бы хорошую праздную жизнь, которая приятна человеку. Но точно не играла бы в театре, не снимала бы кино и сама в нем не снималась бы. Только если бы Кирилл Серебренников задумал какую-нибудь интересную постановку… Да и то не факт, что согласилась бы.

Понимаете, я сейчас не живу, а занимаюсь карьерой. Да, есть работы, которыми я горжусь. Например, мои роли в фильмах «Ученик», «Лето», «Метаморфозис», «Овсянки». Но я все равно все время существую в некоем рабочем поле. А я хочу наконец-то пожить для себя. Я не могу вспомнить такой период, когда я жила для себя. У меня, например, не было ни одной из моих двух свадеб. Я прибегала в ЗАГС, чтобы расписаться, и бежала обратно на работу. Я ни разу не ездила отдыхать на море. Когда несколько лет назад умер мой муж, я вообще не захотела жить. Тогда меня спасла не просто работа, а обилие работы. У меня не было ни одной свободной минуты, чтобы я могла выдохнуть и подумать о том, как я несчастна.

Сейчас, когда пережила свое горе и восстановилась, я очень хочу жить. А не только работать. Недавно даже написала на своей страничке в «Фейсбуке»: «Дорогое мироздание! Можно я буду реалистом и потребую невозможного? Можно, я буду путешествовать и мне за это будут платить деньги?» (Улыбается.)

 

СПРАВКА «ТН»

  • Юлия Ауг родилась в Ленинграде. Детские и школьные годы прожила в городе Нарве (Эстония). После окончания школы поступила на актерский курс в ЛГИТМиК. В 2003 году перебралась в Москву, где поступила на режиссерский факультет РАТИ (ГИТИС). Наставником Ауг был выдающийся режиссер Иосиф Райхельгауз. Позже окончила Высшие курсы сценаристов и режиссеров.
  • Первую главную роль Юлия получила в 2007 году – в военной драме Марии Снежной «Враги», действие которой разворачивается в Беларуси, оккупированной фашистской армией во время войны. Юлия Ауг сыграла женщину Наталью, у которой пропадает 10-летний сын. В том же году на кинофестивале «Балтийские дебюты» актриса получила приз «За лучшую женскую роль».
  • Среди других фильмов, где снялась Юлия Ауг, – «Овсянки» и «Небесные жены луговых мари», ироническая эротическая мелодрама «Интимные места» (за роль чиновницы Людмилы Петровны актриса награждена премией «Кинотавра»), фильм «Екатерина», арт-хаусный проект «Прикосновение ветра», «Метаморфозис», сериалы «Зорге», «Соседи», «Садовое кольцо» и др.
  • Путь театрального режиссера Юлия Ауг начала в качестве помощника режиссера Станислава Говорухина. Позже она поставила несколько спектаклей в разных театрах, включая московские. Режиссерский кинодебют случился в 2010 году – трагикомедия «Варенье из сакуры» о жизни современного офиса как места, где разворачиваются грандиозные интриги.
  • Дочь Юлии, Полина, окончила ГИТИС в 2018 году.

Автор: Елена Маркина
Фото: Евгений Тамбовцев

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

− 1 = 4