Каждая её роль – настоящее событие! Ирина Шишлянникова относится к числу тех актрис, чьё имя на афише является своеобразным знаком качества спектакля. Когда в марте 1996 года выпускница мастерской Юрия Соломина в Высшем театральном училище им. М.С. Щепкина стала актрисой театра драмы, это было несомненной удачей для театрального Томска. Сегодня юбилей её творческой деятельности – ни в коем случае не повод подводить итоги. Это просто момент, когда можно оглянуться назад и поразмышлять о том, что было и будет.

– Ирина Александровна, каким было то время, когда вы стали актрисой Томского театра драмы?

– Нелёгким, но очень интересным. Решение директора театра Моисея Мучника пригласить «крепкую молодёжь» было очень верным. Тогда в труппу поступили также ребята из Новосибирска и Екатеринбурга, очень активная, сильная молодая поросль. Я думаю, что это сыграло определённую роль – в репертуаре сразу появились спектакли, ориентированные на молодёжь студенческого города. «Жестокие игры», «Колдунья» с очень необычными декорациями, масштабная «Снегурочка», в которой был задействован московский вокальный ансамбль.

Удивительным был спектакль французского режиссёра Кристофа Фетрие «От мира – к антимиру. И обратно», где в одно целое были соединены фрагменты из нескольких пьес Эжена Ионеско, сцены из русского лубка «Петрушка, или Ванька Рататуй» и творчество яркого французского драматурга Валера Новарина. Это была гениальная работа, я считаю. Режиссёр нам дал именно абсурдистский театр. И в нём было очень легко существовать! Легко, азартно, весело, злобно. Спектакль был очень ярким, сочетающим смех и страх. Всё как в нашей жизни.

Политика руководства театра строилась таким образом, чтобы поддерживать тесную связь с университетской средой и студенческой аудиторией. Мы часто выезжали в университеты, общались со студентами, а после спектаклей организовывали встречи, где студенты могли обсудить увиденное с артистами.

– Та необычайно насыщенная театральная эпоха связана и с именем режиссёра Бориса Цейтлина.

– Борис Ильич проработал в Томске всего два года, но за это время успел свозить театр и на биеннале в Лион и в Берлин, и на «Золотую Маску». Сначала думалось, что он слишком самонадеянно говорит о том, что за полтора года вывезет театр на «Золотую Маску». Но он это сделал. Первый же спектакль Цейтлина на томской сцене «Ангел приходит в Вавилон» стал номинантом «Золотой маски». Постановку «Куба – любовь моя!» мы играли на биеннале в Лионе и в Париже.

– Какие у вас воспоминания о работе с Цейтлиным?

– Думаю, именно такой должна быть совместная работа актёра и режиссёра. Когда от актёра не требуется прочитать текст и встать на нужную мизансцену, а потом как-нибудь себе додумать что-нибудь интересное. Нет. Режиссёр чётко знает, что он хочет от актёра. Отталкиваясь от его индивидуальности, вытягивает иногда из тебя то, что даже ты сам в себе не представляешь. А он со стороны видит. Мне кажется, что это было такое взаимное, очень крепкое, очень яростное сотрудничество. Сколько было конфликтов, сколько было страстей! Но оно того стоило.

Даже сейчас, когда включаешь оцифрованные спектакли Цейтлина – по крайней мере «Дульсинею Тобосскую» и «Ангел приходит в Вавилон», – ловишь себя на том, что сложно оторваться от экрана. В старых видеозаписях через экран переливается та энергетика, тот нерв, которые держали в напряжении реальный зрительный зал.

А ещё тогда в нашем театре появился такой жанр, как актёрский концерт. Так получилось, что вся молодёжь в труппе была с начальным музыкальным образованием. И это тоже сплачивало, объединяло. Каждый вкладывал в такой концерт частичку себя. Недаром ведь говорят: «Поёшь, как-то легче с людьми сходишься». Все же хоровые, все песни на это и направлены.

– Заглянем в будущее… Скоро вам предстоит играть Вассу в спектакле по пьесе Максима Горького «Васса Железнова».

– У меня уже был заход в эту реку с другой стороны. Когда в 2004 году Александр Бурдонский приступил к постановке спектакля «Васса и другие», я очень хотела играть Рашель, подавала творческую заявку. Но Бурдонский мне тогда сказал: «Нет, я вас в этой роли точно не вижу, я не отдам вам эту роль». Ну что ж, мне пришлось согласиться с этим решением. Но я ходила на репетиции, само наблюдение со стороны за процессом постановки было очень интересным. А через какое-то время я была введена в этот спектакль, играла Анну Оношенкову.

– Васса – очень сложная и неоднозначная героиня, вызывающая разные чувства. Какой она видится вам?

– Пока сложно сказать, мы только прочитали пьесу вместе с артистами и режиссёром Олегом Молитвиным. Васса… Очень толстый у человека панцирь, очень жёсткий она человек. Значит, есть что прикрывать. Значит, есть то, что очень больно. Потому что о холодных людях Горький не писал. Ни одного жёсткого безумного человека, человека с холодным носом в его произведениях нет. У него все человеки человеческие.

Васса, какая она… Когда человеку есть что терять, он будет держаться зубами за то, что у него есть. Каждый из нас, попадая в такую ситуацию, будет и локтями, и зубами цепляться, пытаться выжить. Просто выжить. Страх, ужас наших поступков останется с нами. Нам за них нести ответственность.

– А были ли в вашей творческой биографии роли, к которым поначалу не лежала душа, а спустя какое-то время отношение к ним изменилось?

– Сложной была, пожалуй, работа в «Черном молоке» по Василию Сигареву. Вообще, его драматургия достаточно резкая. Это был яркий спектакль, но для меня роль была на преодоление. Такой хамоватой, хабалистой кассирши. Провокаторши в этой истории. И только потом она приобрела те смыслы, которые изначально не читались.

– Вы много играете в сказках. Как опыт игры в детских спектаклях влияет на вас?

– С возрастом я пришла к выводу, что работа в детских спектаклях очень хорошо снимает налёт тщеславия. И чем дольше ты играешь в таких постановках, тем честнее и адекватнее относишься к своим серьёзным взрослым работам. Потому что сегодня ты в «Визите старой дамы» представляешь femme fatale, а завтра бегаешь, крича и топая, Медведицей с нарисованным носом. И благодаря этому осознаёшь, что ты нечто между этими персонажами: ни та и ни другая.

В детских спектаклях надо работать намного искреннее. Дети просто верят тебе или не верят, сочувствуют или не сочувствуют. И, если им неинтересно, ты их не уговоришь сесть, прижаться попой к стулу и слушать тебя до конца.

– Есть ли у вас какое-то личное актёрское суеверие?

– Меня часто спрашивают: «Ты волнуешься перед выходом на сцену?». Перед выходом на сцену я не волнуюсь. Волнуется ли на Олимпиаде человек, прыгая с 10-метровой вышки? Волнуется. Но, если он будет сильно волноваться, он разобьётся. Поэтому сильно волноваться нельзя. И вот у меня самая большая, наверное, не примета даже, а своего рода внутреннее правило: нельзя позволить себе расслабиться, думать о чем-то постороннем. Потому что есть определенные схемы, по которым актёр готовится к спектаклю, и не нужно ими пренебрегать. Сцена пренебрежения не любит, она ответит, она вернёт. Такое вот своеобразное суеверие.

– Вы учились в мастерской Юрия Соломина. Чему важному помимо актёрской техники научил вас ваш учитель?

– Техника как раз набиралась с годами. А Юрий Мефодьевич говорил: «Чтобы быть интересным на сцене, у актёра должна быть душа. Ну хорошо, не душа, не у всех есть душа. Хотя бы душонка…» Мне кажется, это самое важное.

– И как её растить – эту душу? Или как её отыскать?

– Искать в сочувствии, в сопереживании. Искать в чужой горести, которой ты хочешь помочь. Душа человеческая растёт сопричастностью чему-то. Сочувствовать горю другого, искренне радоваться чьему-то счастью. Только этим душа и растёт.

Автор: Наталья Бабенко
Фото из архива театра драмы